Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология) - Хоффман Рита

Он тряхнул головой. Опять эти глупые мысли. Теперь-то ему какое до этого дело?

— Муж к дедам отправился, дети уехали. Изба большая, столько места зря пропадает. Руки у мужа золотые были, всюду двери приладил, ни у кого из соседей такого нет. — Ромашка медленно шла по горнице, рукой придерживая поясницу. — Бабий кут — вот здесь. Тут и я сплю, и ты будешь, красавица. А мальчишка пусть в клети спит, но сразу скажу — там уже прохладно.

— Это к лучшему. Он тепло не любит, — сдержанно сказала Варна.

Дарий усмехнулся. Ага, конечно. Не «не любит», а начинает раздуваться в тепле, как и любой покойник. Раздуваться и вонять, как забытое на солнцепеке мясо.

— Спасибо, Ромашка. — Варна едва заметно склонила голову. — Теперь нам нужно найти сбежавшую лошадь. Найдем — принесу монет. Не обижу, отблагодарю за доброту.

— А я каши приготовлю. И по темноте лучше не шатайтесь, дурные вещи тут творятся, мороз по коже.

Уже собравшаяся покинуть горницу Варна остановилась, повернулась к старушке.

— Знаешь что-то?

— Слышу. — Ромашка пожала плечами. — То вскрикнет кто, то собака ночью заскулит. Не так Заречное звучало, я же здесь всю жизнь живу. Другая тишина по ночам была.

Задумчиво покусав губы, Варна кивнула и вышла из дома. Дарий пошел за ней, размышляя над словами старушки. Конечно, толкового она ничего не сказала, но точно чувствовала беду, а это редкий дар. К тому же старики порой замечали куда больше, чем молодые, — привыкли быть настороже, защищать детей. Вот и Ромашка, как ему показалось, была той еще волчицей в молодости — чуяла, если что не так. И до сей поры чует.

Лошадь они и правда нашли быстро — глупая животина повалила чей-то забор и жевала капусту. По-хорошему стоило дождаться хозяев и загладить вину, но Варна запрыгнула в седло и резко велела:

— Садись позади. До темноты успеем к домовинам наведаться.

Дарий многозначительно уставился на нее. Мог бы — сказал бы ей, что она дурочка, но язык к сухому небу прилип. Потому он послушно подошел к лошади, а когда та заржала и стала пятиться, топча грядки, улыбнулся, да так, что Варна побледнела.

— За своей сходи, — буркнула она.

И он пошел. А что делать? Только обученные животные терпели рядом с собой покойника.

Варна сидела на корточках у домовины, разглядывала вещицы, оставленные родичами покойного, морщилась от горького дыма горящих трав, которыми сама же окуривала все вокруг.

— Ничего подозрительного, — сказала она. — Ни следов, ни смрада, ни мертвой земли. Выходит, не заложные в Заречное беду принесли.

«И почему всегда покойники виноваты? — подумал Дарий. — В мире и без нас дряни всякой полно».

— Кто тогда? — Варна потерла уставшее лицо ладонями. — Хворь, смерти… Может, всему виной плохая вода? Или еще что-то. Разве только из-за нечисти люди болеть могут?..

Дарий молчал. Тоже думал.

Пусть разной нечисти в безымянных землях всегда было предостаточно, картина почти всегда одна и та же — смерти, болезни, странный шум по ночам, тени, голоса, зовущие путников в топи. Но случалось и такое, что Мрачный Взвод ничем не мог помочь — целые деревни погибали из-за хвори, летавшей по воздуху, или из-за плохой воды. А порой и вовсе жуткие болезни встречались: людей и рвало, и испражнялись они под себя, да так и умирали, высохшие и обессиленные. Чем тут поможешь? Разве что тело до костра донесешь.

— Посидишь тут ночь? — Варна медленно выпрямилась. — Может, выползет кто.

Дарий пожал плечами, шагнул к ближайшей домовине и уселся на землю. Ничего ему не нужно было — ни тепло, ни еда. Мог хоть вечность здесь просидеть, вдыхая запах хвойного леса.

Варна не уходила. Стояла, смотрела на него, затем бросила седельную сумку и устроилась рядом: привалилась спиной к домовине, прикрыла глаза, руки на груди сложила. Похоже, вспомнила, что оба погибнут, если надолго расстанутся.

Солнце быстро скрылось за бором, а затем и вовсе исчезло. Ветер носил туда-сюда опавшую листву, шелестел ею, деревья что-то нашептывали друг другу. Дарий слушал их тихую беседу, и ему начало казаться, что он вот-вот начнет ее понимать. Не начал, конечно же, — живые деревья покойникам друзьями никогда не были.

Варна спала. Он чувствовал онемение ее тела и мятущиеся образы, терзавшие разум. Ей часто снилось что-то плохое: она то вскрикивала, то вскакивала и хваталась за меч, — но никогда ничего не рассказывала. Да и зачем, если он не говорил с ней?

Но порой ему очень хотелось заговорить. Открыть рот и сказать что-то. Что угодно. Прервать затянувшееся молчание, спросить: «Ты же не видишь во мне только упыря?» Но ответа Дарий боялся сильнее, чем тишины между ними. Часто представлял, как она сморщится, отступит, и это движение скажет куда больше, чем он хотел знать. Еще помнил, как она посмотрела на него после воскрешения. Как на чудовище какое-то. На ошибку, которую она совершила не подумав.

Как же больно ему стало в тот момент! Огнем горело все — каждая жила, каждая кость, но боль в груди заглушила все прочее. Кто угодно мог смотреть на него как на чуждую этому миру тварь, но только не она. Только не Варна, разделившая с ним и плоть, и душу. Но она смотрела именно так, и в ее широко распахнутых глазах он видел свое отражение: изувеченное, бледное, неживое. Проклятое. Богомерзкое.

Дарий притянул Варну к себе и устроил ее голову на своей груди. И стало хорошо. Правильно. Будто разорванная надвое душа исцелялась, когда они были рядом.

Он осторожно убрал с ее лица выбившиеся из тугой косы волосы, плотнее закутал ее в плащ, положил подбородок на теплую макушку. Смотрел на темную громаду бора впереди, думал, скрипел зубами. И ненавидел ее, и жалел, и укусить хотел так сильно, что клыки чесались.

«Потому что моя. Потому что имею право. Потому что во всех смыслах она вросла в меня».

Но не кусал. Сидел. Слушал ночь и копошение мелких тварей в земле. Где-то ухнула сова, и все снова стало тихо.

— Ничего не нашли. Все ваши покойники в домовинах. — Варна отложила ложку и уставилась на Ромашку.

— Кто ж тогда людей в могилу сводит? — Старушка цокнула языком.

— Нам бы к семьям умерших сходить. Знаешь их?

— А то. Доешь и отведу. Давай, не хмурься, работай ложкой. Бледная, что поганый гриб, не выпущу на улицу, пока миска не опустеет.

Дарий хмыкнул и тут же понял, что зря привлек к себе внимание Ромашки. Та подбоченилась и проворчала:

— Не нравится мне, что вас обоих всю ночь не было. Кто знает, чем вы там занимались?

— Поди, не дети, — буркнула Варна. — Сами решим, что…

— Нарешала тут одна уже! Вон, с пузом ходит, а муж, муж-то еще весной к родичам уехал, чтоб дом после потопа в порядок привести!

Дарий изо всех сил старался выглядеть серьезным. Смущение Варны щекоткой разливалось в жилах, но она тоже молчала. Сколько же времени должно пройти, чтобы в ней перестали видеть бросившую старших девчонку, а в нем…

Он скривился. А в нем вечно будут видеть то покойника, то мальчишку. Потому что, пока Варна будет взрослеть и превращаться в женщину, он будет заперт в теле, которое неизбежно перерастет.

«А вот Свят изменится. Возмужает, — шептал в голове противный голос. — Наденет белый плащ и станет не просто охотником, а настоящим воином».

«Но сумеет ли он стать сильнее покойника, который не чувствует боли?» — сам себе мысленно возразил Дарий.

«А ему и не надо. Он уже получил все, о чем ты боялся даже думать, истязая себя плетью».

— Пойдем. — Варна уже стояла у порога. — Уснул, что ли?

Тряхнув головой, Дарий тяжело поднялся, и они вышли из дома. Ромашка семенила впереди, перекрикивалась с соседями, работавшими во дворах. Старушка никуда не торопилась — останавливалась у заборов, обсуждала утренний удой, даже посплетничать успевала. Варна с трудом сдерживала раздражение — то цокала языком, то нетерпеливо стучала по земле носком сапога. Ромашка на нее не обращала никакого внимания.