Пламенев. Книга X (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Трава на газонах светилась снизу. Не блестела от росы, а именно светилась изнутри мягким светом из-за утопленных в землю ламп, так что в тени корпусов она тлела, как присыпанные угли, только зеленоватые.

На поворотах дорожек стояли гладкие каменные скульптуры без лиц, с текучими очертаниями, похожие на тот же текучий кристалл, которым Кавелины лепили все вокруг себя. И их было много: по одной на каждом изгибе.

Мы двигались по несущимся платформам, и я смотрел по сторонам не потому, что мне было любопытно, а потому, что считал по привычке. И каждый светящийся двор, каждая платформа без опоры, каждая безликая скульптура складывались в один и тот же ответ.

Денег здесь было столько, что я и счета такого не знал. И магии с Духом в это все было вложено столько, что невозможно себе представить. И того и другого тут было больше, чем нужно, чтобы понять, отчего у меня под ребрами все тяжелело с каждым поворотом. Это чужой дом, богатый и сильный, а я в нем был гостем. И еще вопрос, желанным ли.

Кабинет ректора находился на первом этаже главного здания, в дальнем его крыле, и когда служащий открыл передо мной дверь и отступил, я на пороге слегка запнулся, потому что готовился не к этому.

Я ждал ректорского кабинета в том смысле, в каком знал его по Вязьме по комнате Бориса Романовича: тяжелый темный стол, заваленный бумагами, шкафы до потолка, портьеры, запах старого дерева и чернил, тяжесть и сумрак.

А вошел в светлую, почти пустую комнату, в которой не было ничего лишнего и почти ничего привычного. Стены гладкие, без единого шкафа, светящиеся ровным светом изнутри, без ламп. Вместо стола перед окном висела в воздухе широкая плита из какого-то светлого матового камня, и по ней, под поверхностью, медленно текли строки и знаки, складываясь и расходясь, будто живые.

У стены стояло одно низкое кресло странной, текучей формы, в котором, казалось, в принципе нельзя сидеть нормально и удобно. Окно во всю стену выходило на сад, который выглядел нарисованным — такой он был ровный.

И на самом пороге, прежде чем я успел оглядеться толком, меня накрыло волной.

Она прошла по мне сверху вниз, мягкая, плотная, чужая, и я понял что это, потому что меня уже проверяли так в Вязьме, перед турниром. Ректор прощупывал Дух всякого, кто входил.

Но Борис Романович был Магом Пятого Круга, а этот стоял на Седьмом, и волна его была тяжелее, глубже. Она не скользнула по поверхности, как у Бориса, а на одно мгновение будто прижала меня всем весом к полу и заглянула чуть глубже, чем мне хотелось бы.

Я не дрогнул, держал Кольцо ровно, уже заранее спрятав Ядро и Око в Ладу и Лелю. В остальном же я просто стоял на пороге и пережидал волну, как пережидают тяжелый порыв ветра — наклонившись чуть вперед.

Волна сошла. Я остался стоять. Если он что-то и увидел сверх, лицо его этого не показало.

— Александр Червин, — сказал он, не оборачиваясь от своей светящейся плиты, — проходите.

Я прошел и остановился, не садясь, потому что сесть мне не предложили. Да и кресло то текучее не для меня, кажется, было поставлено. Он повернулся.

До этого я видел его только издали, на церемонии открытия, когда он одним движением руки вырастил из пустого воздуха над стадионом кристального двуглавого орла и держал его в небе, и весь стотысячный стадион замер под этой громадой.

Вблизи он был не страшен. Немолод, но и не прямо старик на вид: лет пятьдесят не больше. Одет ярко, не по-стариковски, и держался так непринужденно, как держится только тот, кому в этом мире некого опасаться. Он смотрел на меня со спокойным интересом, а не с неприязнью и тем более не с подозрением.

— Я следил за вашими боями, — сказал он. — И за групповыми вашей семерки, и за вами лично. — Он чуть наклонил голову. — Скажу прямо, Червин, потому что вижу, что обиняками с вами говорить смысла нет. За тринадцать турниров, что видел лично, я видел множество гениев. Собственно, когда-то я и сам был одним из них. Но большинство из них я забывал уже к следующему лету. Вас не забуду.

Я молчал: давно понял, что в таких разговорах тот, кто молчит и слушает, узнает больше, чем тот, кто спешит ответить.

— Первый Круг, — продолжил он, и в голосе было не удивлениа, а ровная оценка, будто он взвешивал на ладони, — студент второго курса уездной академии, безродный. Это само по себе редко, но не настолько, чтобы я звал человека к себе. А вот Первый Круг, который выносит Второй в своем первом же бою, а в полуфинале удерживает сразу двоих гениев из рода Зубовых — это уже другое. Сила в вас даже близко не по Кругу. Я видел подобное, но чтобы настолько… — Он помолчал. — Мне жаль, когда такое растет не там, где могло бы вырасти полнее.

— Не понимаю, к чему вы ведете, — сказал я, хотя уже понимал.

— Веду я вот к чему. — Он отошел от своей плиты, заложил руки за спину. — Я предлагаю вам перевод. В нашу Академию со следующего года, сразу на третий курс. Полноправным студентом третьего курса столичной Академии. Все, что вы прошли в Вязьме, мы зачтем, разумеется.

Я ждал, что он скажет дальше, потому что это явно было только началом.

— Подумайте, что это значит, — заговорил он ровно, по-деловому, как человек, привыкший, что слова его стоят дорого. — Вы видели уровень наших студентов, оборудования. То, на что вы в Вязьме потратите три года, здесь вам разложат по полкам за один. Человек вашей силы, поставленный в наши условия, через пять лет будет стоять там, куда из Вязьмы не доходят и за двадцать.

— А после учебы? — спросил я.

— После учебы — служба, как у всех. — Он не стал прятать этого, и за прямоту я мысленно зачел ему очко. — Из нашей академии распределяют на Стены, как и из любой — таков порядок, и вас он не обойдет. Но распределяют из столицы шире и дальше, не туда, куда уездных, и, скорее всего, не туда, куда пойдут ваши товарищи. — Подоплеку моего вопроса он тоже понял правильно. — Это вам действительно надо понимать сразу. Несколько лет вы прослужите там, куда пошлют, и, по всей вероятности, в стороне от своих. — Он чуть качнул головой. — Но, отслужив, вольны вернуться. Хоть в Вязьму, если потянет. Никто вас тут цепями держать не станет. После Третьего-Четвертого Круга обучение и окружение уже не так важно, как опыт и накопление ресурсов. Эликсиры, которые нормально воздействовали бы на таких сильных Магов, это что-то уровня сокровища, и заполучить хотя бы один такой за всю жизнь — уже успех. Так что, до тех пор, пока не станете достаточно сильным, чтобы начать считаться национальным резервом, вы будете вольны идти по своему пути. Если, конечно, он не уйдет в тупик.

Ректор замолчал, прошелся к окну и обратно, и я понял, что главное он приберег и сейчас выложит.

— И вот что еще, Червин. — Голос его стал мягче, без нажима, и от этой мягкости я насторожился сильнее, чем от всего сказанного раньше. — Я знаю, кто вы. Безродный из детдома, за вами никого и ничего. Я говорю это не чтобы задеть, а чтобы вы поняли: здесь это не помеха. Решите перебраться — мы вам поможем. Дадим полноценную квартиру или даже дом. Семью вашу, если есть кого, перевезем в столицу и устроим, дадим работу, дадим где жить. На вас экономить никто не станет, потому что вы того стоите. Здесь вы сможете стать тем, кем родились бы, будь у вас другая кровь.

Вот теперь он сказал все. А я наконец подвел счет двум вариантам.

В одном столбце было то, от чего трудно отмахнуться. Я не был просто способным безродным, которого терпят, я был последним из главной ветви Ясеневых и однажды собирался поднять то, что осталось от рода, из ничего. Для такого дела все, что он предлагал, было не пустым звуком. Сила, которую мне дадут в кратчайшие сроки. Связи, которые сами липнут к тому, кто учился в столице, а не в уезде. Деньги на семью, на всех, кого я оставил в Мильске, но не собирался забывать.

А в другом столбце была одна-единственная вещь, которая перевешивала весь первый.

Столица — вотчина Кавелиных. Здесь их больше, чем где бы то ни было на планете, и сильных Магов больше, и глаз вокруг больше, чем я мог себе позволить. В Вязьме на меня смотрел один Борис Романович, Пятый Круг, и тот, кажется, решил молчать о том, что увидел, если что-то все-таки заметил.