Не закрывай глаза (СИ) - "Гексаниэль"

— Моя леди, оказывается, затейница? — промурлыкал Рик, подмигнув ей. — И откуда же такие мысли, м?

Алексина похлопала ресницами:

— Ваша леди с отрочества изучала человеческое тело, маркиз, и предупреждала вас, что намерена продолжать свое образование. И вы, кажется, обещали не препятствовать...

— Уела, — хмыкнул Рик. — Если серьезно, это довольно неожиданно. Я подумаю, хорошо?

Алексина с улыбкой кивнула — по крайней мере, он не отказался! И, кажется, ему был приятен ее искренний интерес к плотским удовольствиям, — и некоторое время они просто молча пили чай, в который сегодня явно пересыпали специй. Хм, а какие добавки могли бы усилить влечение? Алексина помнила, что самые обычные пряности нередко добавляли в зелья мужской силы, что в учебнике алхимии целый список был на полстраницы, но вот о каких именно веществах шла речь, сейчас не могла вспомнить...

— Вообще-то вчера я зашел не просто так. Твой отец написал мне...

— Вот как? — хорошее настроение не выпарилась вмиг, но изрядно поуменьшилось: все-таки Алексина еще злилась на отца, и вообще! Почему он написал ее мужу, а не ей?! Неужели она для него больше не существовала лишь потому, что перешла в другую семью — по его, между прочим, настойчивой просьбе?! — А почему тебе?

— Думаю, побоялся, что ты сожжешь его послание, не читая. Такое ведь было возможно?

— Более чем, — поморщилась Алексина: признаваться было как-то неприятно, но да, она могла так поступить. — И что же хотел мой отец?

— Узнать, как ты осваиваешься на новом месте и не хочешь ли нанести им визит в ближайшее время... или не в ближайшее.

— Что-то вроде "прости, что я продал тебя за долги. Надеюсь, тебе хватит самообладания закрыть глаза на это обстоятельство или хотя бы сделать вид, что все в порядке? А то у меня не хватило смелости даже извиниться перед тобой лично"... — перевела она и вздохнула: — Ты же не можешь его послать туда, куда я сейчас подумала, верно?

— Не могу.

И снова повисло молчание, только на этот раз тяжелое и неприятное, как осенняя грязь. Рик разглядывал свои крупные узловатые руки, Алексина просто блуждала взглядом по спальне — эта комната, обшитая темным деревом и зеленым сукном, уже не казалась ей чужой; скорее, здесь ей было спокойно, как в том лесу из сна...

— Алексина?

— Да? — от неожиданности она повернулась к нему слишком резко.

— Ты не жалеешь, что вышла за меня?

Вот и что ему сказать? Правда звучала слишком сумбурно, не до конца понятно даже самой Алексине, но... другой все равно не было.

— Я... жалею, что отец проигрался, — начала она, осторожно подбирая слова, чтобы не обидеть мужа. — Что он не посоветовался с нами, прежде чем садиться за стол в первый раз, а в итоге продал меня — последнюю ценность, которая у него осталась. Что все случилось так быстро... и так... неправильно, что у нас было так мало времени перед церемонией, что сейчас я не влюблена, да и вообще знаю о тебе меньше, чем могла бы... но я рада, что моим мужем стал именно ты.

— Вот как, — Рик сглотнул и протер пальцами глаза. Но все же справился с собой: — Знаешь, я тоже немного жалею, что все так. Какая-то часть меня хотела бы встретить тебя в мои двадцать пять... правда, другая часть тут же рвется надавать затрещин этому идиоту.

Алексина рассмеялась, Рик улыбнулся в ответ:

— Что? Я был молод, совершал и говорил глупости, за которые мне теперешнему стыдно. И если бы тогда я встретил тебя, сейчас не было бы Элвина.

— Вряд ли ты бы вообще на мне женился: очередь из невест для молодого богатого наследника выстроилась бы до самого Пепельного перевала, — фыркнула она. — Очередная бесприданница, пусть и одаренная магией, навряд ли заинтересовала бы того Эмерика Рейбаха... разве что на пару танцев.

— Верно. Потому что... Когда ты в первый раз спросила, почему все-таки именно ты, я не все сказал. У меня была еще одна причина, просто в тот раз прозвучала бы так, будто я... не знаю, набиваю себе цену? Дело в том, что мне стало вас жаль.

Он помолчал немного, отведя глаза. Алексина молчала, даже дышать старалась как можно тише, и он продолжил:

— Я видел в жизни многое, и таких людей, как твои родители, повидал... Они не плохие, нет; никому не делают зла, а это уже немало, но они слабые. Им кажется, что если зажмуриться и накрыться одеялом, гроза за окном прекратится, долги исчезнут сами собой, и не надо будет ничего решать, — Алексина невольно усмехнулась: сложно было не согласиться. Рик между тем говорил дальше, не глядя на нее: — Увы, таких чудес не бывает. Я знаю про чудеса другого рода — когда человек, вдруг попавший в беду, не озлобляется и не ломается, а становится сильнее прежнего — но я видел твоих родителей... они бы не смогли так, прости за прямоту. Ты смогла бы, но ухаживать за несчастной сломленной матерью, работать, не покладая рук, где придется, и ждать, когда отец выйдет из долговой тюрьмы — не лучшая участь для молодой леди. Я подумал: раз мне все равно хочется жениться на молодой леди, почему не на тебе? Остальное ты знаешь...

"...но будь я на двадцать лет моложе — я бы, конечно, так не думал. И спасать вас просто потому, что мне нетрудно, не стал бы", — повисло в воздухе, хотя Рик ничего такого не говорил и наверняка не собирался.

Алексина встала, подошла к нему, взяла его руки в свои.

— Я рада, что моим мужем стал именно ты, — повторила она и уточнила: — Не другой мужчина и не тот дурень, который носил твое имя двадцать лет назад. Мне нравится тот Эмерик, который сидит передо мной.

Он наконец-то взглянул на нее и улыбнулся:

— Я рад это слышать.

IX. Маркиза

Эмерик не был идеальным мужем. Он много времени проводил в разъездах — иногда наводил порядок в собственных владениях, иногда уезжал по делам короны — а возвращался совершенно без сил. И тогда Алексине, которой так хотелось обсудить с ним интересный опыт или больного с необычным недугом, приходилось умолкать и оставлять его в покое. Он мог сидеть и молчать весь вечер, и ему было совершенно не скучно — а ей, если она хотела разделить с ним время, приходилось молчать тоже, чтобы не утомлять его.

Впрочем, и Алексина не могла назвать себя идеальной женой. Она могла перечислить все лечебные заклинания продвинутого уровня и сотворить любое, если ее разбудить среди ночи... но постоянно забывала, что ее муж любит запеченного карпа и сливовое вино. Она знала, что порой на смену погоды у него болят суставы, но чаще лечила, чем предупреждала очередной приступ: почему-то сварить зелье для больных ног ей было проще, чем загодя принести в кабинет теплые вещи, о которых он, конечно же, с утра забывал, а в обед ленился идти.

А еще у них было очень мало времени друг на друга, особенно зимой, когда к их обычным заботам прибавились обязательные выезды в свет — вечера, когда они были вместе, но не могли себе позволить сесть так, как им удобно, и говорить или молчать, о чем действительно хочется... впрочем, в молчаливой нелюбви к этим пустым сборищам они были полностью солидарны.

Теперь, по мнению Алексины, обязательные выходы в свет стали еще противнее: пусть Рик, который сам не танцевал, разрешал ей принимать приглашения, жену маркиза гораздо реже приглашали на танец, чем незамужнюю леди еще год назад. А еще вежливо, но незаметно отстранились бывшие подруги: женам рыцарей, подающих надежды чиновников и мелких землевладельцев с супругой Его Светлости говорить было не о чем. Были, правда, еще жены друзей Рика, но этим дамам уже минуло тридцать, а кому-то и сорок, они давно друг друга знали, ее же видели чуть не впервые... Алексине было скучно в их компании, а им неинтересно с ней.

Один или два раза в пестрой бальной толпе она заметила родителей, но не подошла и не заговорила. Просто… наверное, уже не знала о чем, а подходить просто так не видела смысла.

На всех этих вечерах имело смысл подходить разве что к Рику – разумеется, в те моменты, когда он не был слишком увлечен беседой с кем-то из вельмож. С ним Алексина могла позволить себе беззлобно вышучивать гостей, а когда он, уже еле сдерживая смех, рявкал «прекращай меня смешить!» — лишь нахально улыбалась, как бы говоря: я знаю, что мои шутки тебе нравятся. И он знал, что это правда и что она знает.