Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

Нет. Она не пропадет. Поэтому он здесь — чтобы она пережила свой выбор.

Все так просто.

— Я могу сколько угодно льстить себе мыслью, что я другая, но ее слабости — это мои слабости, — продолжила Теара. — Что мне не надо бороться с ними постоянно, ведь я уже победила их. Это ложь. Я — Теа. Я — Теа! Но и Теара тоже. И я поступлю, как Теара. Потому что мне предлагают принять решение, а правильного решения нет, понимаешь? А если оно есть — я его не знаю. И не могу знать, слишком мала. А значит, я оставлю свободу и себе, и миру. И буду сомневаться. Сталкиваться с последствиями, как и все остальные. Потому что Свет без тьмы — это не верный путь, а отсутствие выбора.

Она на миг прильнула к нему, и эта доверчивая нежность вызвала внутри такую бурю, что шепчущий едва удержался от того, чтобы выдернуть ее из транса и унести прочь — сейчас же, любой ценой.

— Наверно, ты здесь, чтобы остановить меня. Не надо. Прошу тебя. Дай мне решить то, что я решаю.

Син смотрел на ее светлое лицо. Рыжий локон прилип к влажному виску и цеплялся за кончик носа, и он бережно убрал его. Все вокруг рушилось, визжало, сгорало. Там, снаружи, Свет бил из трещин, камень стонал, гора оседала. Тело самого Сина кричало болью, которую даже он не мог игнорировать — и все равно сил унести ее отсюда хватило бы.

Прочь от опасности и неизвестности.

Так он сделал бы раньше.

Вот только она была права. И вместо того, чтобы забрать ее силой, Син продолжил удерживать Теару от распада, готовый оставаться здесь столько, сколько понадобится.

С очередной вспышкой полыхнул весь горный хребет. Большинство целителей уже покинули его, и теперь только с’аары извивались в испепеляющемся камне. А Син продолжал удерживать щиты, контролировать целостность ее и своего тела, вглядываться в умиротворенное лицо.

Вдруг Теара открыла глаза. Посмотрела на него невероятно серьезно:

— Если бы я не закрыла связь, ты бы не пришел.

Огненная Лисица.

Поцеловать ее хотелось невыносимо — от счастья, что она здесь, живая, снова смотрит на него вот так.

— Почему ты говоришь об этом? — шепнул он, наклоняясь ближе.

— Я думаю, что все будет в порядке. Ингард сказал, что если я не научусь этому, то за Светом последует смерть. Я научилась, сделала — и вот ты здесь в нужный момент. Значит, смерти не будет, верно? Правда в том, что я не знала и не знаю, чем это обернется. Но я не собираюсь умирать. Я не жертвую собой, понимаешь? Я просто не уверена, что будет дальше со мной, когда он растворится окончательно. — Она помолчала. И затем улыбнулась с тихой, невозможной верой, от которой в груди стало почти больно: — Но мне немного страшно. Ты же подстрахуешь меня?

Она была живой. Полной тепла, сомнения, воли — противоположностью той, вид которой все изменил. Стоило лишь на миг вспомнить потухший взгляд, как Син прижал Теару к себе еще плотнее, уже зная: нет, этого он больше не допустит. Никогда.

Звеняще чистая, сильная, светящаяся. Равная ему.

Как поздно он это заметил — и как очевидно это было сейчас.

И да, Теара как никто заслужила эту возможность. Имела право решать, нести ответственность и исправлять ошибки, которые считала своими. Именно потому, что не была бессловесной вещью, не была глупышкой без стержня и воли — и, в конце концов, не была и обычным человеком.

Это ведь Теа Енкхтаиван. Женщина, изменяющая мир.

В конце концов, их души и так связаны эр-лливи. Теара не пропадет и не потеряется одна. Син точно не растворился бы с ней в Свете — он был старше, тяжелее, прочнее, сильнее; а значит, остался бы ее якорем, даже если бы она окончательно потеряла границы и ушла в Источник.

А если бы удержать не вышло — погибли бы оба. Связанные души вместе и перерождаются — не самая страшная перспектива.

И на свете не было ничего более естественного, чем ответить ей именно так:

— Делай, что считаешь правильным. И конечно, я не дам тебе раствориться, и не надейся.

Глава 49

Остались только мы

Было тихо.

Не так мертвенно тихо, как в Источнике: нынешняя тишина совсем не ощущалась оглушающей или пустой. В ней жили далекое, усталое потрескивание осыпающихся камней, почти неразличимые голоса выживших, ветер — и нежное тепло. И сила, разливавшаяся по моим венам, смешивалась с золотом эр-лливи и звенела, всю меня наполняя низкой, почти блаженной вибрацией. Мне было спокойно, словно что-то, что мучило меня всю жизнь, вдруг пропало, и дышалось легко, как если бы до того у меня работала лишь половина легких, а теперь я втягивала воздух полной грудью.

Но когда я подняла веки, то на ресницах повисли капли. Неужели я плакала во сне?

Син аккуратно погладил меня по щеке. Его сильные, надежные объятия, и без того наполнявшие меня теплом, стали чуть крепче. Мы сидели прямо на земле, среди почему-то теплых камней: я — маленькая, уставшая, разомлевшая, и он — громадный, жесткий, собранный, защищающий меня от ветра и холода своим телом. Син придерживал меня за плечи и под лопатки так бережно, словно я могла рассыпаться от неосторожного движения, а я всем весом опиралась на его руки.

Единое целое — нежное живое сердце под сильной стальной оболочкой.

Чей это был образ — мой или его?

Син наклонился — и серебряный водопад волос пологом закрыл нас от всего внешнего мира — и от неба, и от изломанных деревьев, и от блеска расколотых валунов, и от медленно ползущих по камням золотых полос рассвета, и даже от голосов суетящихся целителей.

Син улыбнулся.

— Как ты, лисичка?

— Все закончилось, — прошептала я одними губами, не спрашивая. Внезапно я представила: луч Света оседает на поверхности мира и пропадает, как туман, влажная дымка над теплой землей, и тает, питая, а не перестраивая мир. Странный, но удивительно успокаивающий образ. И я продолжила, пытаясь выразить его: — Источник рассеялся, его форма обратилась пылью, и ничего не осталось. Никаких больше перерождений.

— Свет остался, — легко понял меня Син. Он коснулся кончиком носа пряди у моего лба и улыбнулся чуть шире. Выглядел глава уставшим, бледнее обычного, и все же странно умиротворенным, будто что-то не столько смягчило его острые черты, сколько наполнило их спокойствием и даже внутренним сиянием. Не опасным в этот раз, просто… светлым. Он заметил, как я разглядываю его, и пояснил, словно отвечая на большее, чем мои слова: — В другой форме.

Остался в мире, да. А мог бы существовать дальше во мне и принадлежать тоже мне. Сейчас эта мысль совсем не казалась притягательной — скорее даже чужой.

— Я растворялась в нем — но я выжила.

На скулах Сина на миг проступили желваки. Он жарко прикоснулся губами к моему лбу, не отвечая, и я продолжила:

— Благодаря тебе, да? Спасибо, Син. Я очень хочу жить.

Он так же молча кивнул. Простое движение головой — но сколько за ним стояло! Сейчас, когда между нами почти не осталось барьеров, я ощущала всю бездну его чувств, но впервые не тонула в ней, теряя себя, а словно неслась рядом, подхваченная этим потоком. Радость. Счастье. Усталость. Боль. Сожаление. Тепло. Нежность. Почти звериное желание схватить и закрыть собой от всего мира. Восхищение. И такое облегчение, что оно походило на извержение вулкана.

Син не дал бы мне погибнуть. Происходящее в Источнике частично выжгло его силу, ранило, иссушило — и все равно он оставался там столько, сколько было нужно мне. Предполагал, что может навсегда остаться ослабленным и даже стать почти человеком, а я — раствориться, потеряв себя окончательно, но все равно оставался. Потому что дал мне право решать и просто встал на мою сторону.

Вопреки инстинкту. Вопреки риску — и моему, и собственному. И вместо того, чтобы забрать меня и гарантированно сохранить себя, Син удержал меня от растворения.

Мой темный, жесткий якорь.

Это значило для меня куда больше любых слов.

— Ты сильно пострадал? — прошептала я, поднимая руку и нежно касаясь его бледной скулы, такой холодной на фоне горячего дыхания. Я знала: когда мы покидали Источник, все красивое лицо Сина было в его собственной крови. Но он сжег ее до того, как я проснулась, и скрыл раны, чтобы не пугать.