Собор Парижской Богоматери. Париж (сборник) - Гюго Виктор

– Очень вам благодарен за любезный совет, – отвечал с маленькой запинкой Феб. – Действительно, мы и завтра поспеем наделать дырок в костюме своего прародителя Адама. Весьма признателен вам за разрешение приятно провести время. Правда, я рассчитывал сейчас приколоть вас и все-таки поспеть вовремя к своей красотке, тем более что заставить женщину немножко подождать себя даже служит признаком хорошего тона в таких случаях. Но вы, по-видимому, здоровый малый, и вернее будет отложить наши счеты до завтра. А теперь спешу на свидание, ведь оно назначено в семь часов, как вам известно. – Тут капитан Феб почесал у себя за ухом. – Ах, черт, я и забыл, что у меня нет ни гроша, чтобы заплатить за каморку, а старая ведьма потребует плату вперед. Ни за что не поверит в долг.

– Вот вам чем заплатить.

И Феб почувствовал, как холодная рука незнакомца сунула ему какую-то крупную монету. Он не мог удержаться, чтобы не схватить деньги, и крепко пожал руку, протянувшую их.

– Ей-богу, – воскликнул он, – вы славный малый!

– С одним условием, – продолжал незнакомец. – Докажите мне, что я ошибся, а вы говорили правду. Спрячьте меня где-нибудь так, чтобы я мог сам убедиться, что эта женщина именно та, чье имя вы назвали.

– Пожалуйста, – отвечал Феб, – мне это безразлично. Мы возьмем келью святой Марты. Там есть рядом собачья конура, откуда все прекрасно видно.

– Ну так пойдем, – промолвила тень.

– К вашим услугам, – отозвался капитан. – Не знаю, может, вы и сам дьявол, но на сегодняшний вечер – мы друзья. А завтра я уплачу вам долги моего кошелька и моей шпаги.

Они быстро зашагали вперед. Через несколько минут по плеску воды капитан догадался, что они подходят к мосту Святого Михаила, в то время застроенному домами.

– Сначала я вас спрячу, – обратился Феб к своему спутнику, – а потом пойду за красоткой. Она меня поджидает у Малого Шатлэ.

Незнакомец ничего не ответил. За всю дорогу он не проронил ни слова. Феб остановился перед низенькой дверью и начал стучать в нее изо всех сил. В щелях двери показался свет.

– Кто там? – спросил старческий голос.

– Черт! Дьявол! Сатана! – отвечал капитан.

Дверь сейчас же отворилась, и глазам посетителей представились старая женщина и старая лампа, обе одинаково дрожащие. Старуха была сгорбленная, одетая в лохмотья, с трясущейся головой и узенькими щелками вместо глаз, повязанная какой-то тряпкой, вся покрытая морщинами на лице, на руках, на шее. Губы у нее ввалились между беззубых десен, а вокруг рта торчали пучки седых волос, придававшие ей сходство с кошкой. И внутренность комнаты была так же непривлекательна и ветха, как ее хозяйка. Стены, вымазанные известкой, потолок, подпертый почерневшими балками, убогий очаг, повсюду паутина. Посреди комнаты было нагромождено несколько хромоногих столов и расшатанных скамеек. Грязный ребенок копался в золе, а в глубине виднелась крутая деревянная лестница, упиравшаяся в люк, проделанный в потолке.

Переступив порог притона, таинственный спутник Феба старательно закрыл лицо плащом до самых глаз. Между тем капитан, продолжая отчаянно ругаться, поспешил «сверкнуть золотым экю на солнышке», по выражению нашего неподражаемого Ренье.

– Дай нам келью святой Марты, – распорядился капитан.

Старуха назвала его монсеньором и спрятала экю в ящик стола. Это была та монета, которую дал Фебу человек в черном плаще. Не успела она повернуться спиной, как лохматый, оборванный мальчишка, копавшийся в золе, ловко подкрался к столу, вытащил из ящика монету, а на ее место положил сухой лист, оторванный им от веника.

Старуха, пригласив обоих посетителей следовать за собой, полезла вверх по лестнице. Поднявшись наверх, она поставила лампу на сундук, а Феб, очевидно хорошо знакомый с расположением дома, толкнул дверь в темную каморку.

– Войдите сюда, любезнейший, – пригласил он своего спутника.

Тот, не говоря ни слова, повиновался. Дверь захлопнулась за ним, он услыхал, как Феб запер ее на замок и потом спустился вниз за старухой. Стало совсем темно.

VIII. Удобство окон, выходящих на реку

Клод Фролло (читатель, более проницательный, чем Феб, конечно, с самого начала узнал в мрачном монахе архидьякона) принялся ощупью знакомиться с темной каморкой, куда его запер Феб. Она представляла собой чуланчик, какие иногда устраиваются архитекторами между крышей и поддерживающей ее стеной. Вертикальный разрез этой собачьей конуры, как ее удачно назвал Феб, представлял треугольник. Вдобавок там не было даже намека на окошко, а скат крыши не позволял выпрямиться во весь рост. Клод присел на корточки среди пыли и обломков штукатурки, рассыпавшихся под тяжестью его тела. Голова у него горела. Пошарив кругом руками, он нашел на полу осколок разбитого стекла, приложил его ко лбу, и эта прохлада немного облегчила его.

Что происходило в эту минуту в глубине души архидьякона, про то ведал лишь Бог да он сам!

В каком роковом порядке рисовались его воображению Эсмеральда, Феб, Жак Шармолю, его младший брат, так нежно любимый им и брошенный на улице, в грязи, наконец, его собственная священническая ряса и даже доброе имя, которыми он рисковал в притоне какой-то Фалурдель, – словом, все образы и события сегодняшнего дня, – этого я не смогу вам сказать. Одно несомненно, что все эти образы слились в его мозгу в ужасную картину.

Так прождал он с четверть часа, но ему казалось, что за это время он состарился на целых сто лет. Вдруг он услыхал скрип ступенек деревянной лестницы под чьими-то ногами. Люк открылся, и показался свет. В полусгнившей двери чулана, где притаился Клод Фролло, была довольно большая щель, и он жадно приник к ней лицом, так что мог наблюдать за всем, что происходило в соседней комнате. Сначала, с лампой в руке, показалась старуха с кошачьим лицом, за ней Феб, покручивавший ус, и, наконец, прелестная грациозная фигурка Эсмеральды. Она явилась пред священником как чудное, ослепительное видение. Клод задрожал, в глазах у него помутилось, кровь бросилась ему в голову, в ушах поднялся звон, все кругом закружилось, и он перестал видеть и слышать.

Когда он пришел в себя, Феб и Эсмеральда были уже одни и сидели на сундуке рядом с лампой, ярко освещавшей их молодые лица и жалкое ложе в глубине каморки.

Около этого ложа находилось окно, разбитые стекла которого напоминали паутину, поврежденную дождем. Оттуда виднелись клочок неба и луна, мягко покоившаяся на пушистых облаках.

Молодая девушка сидела смущенная, трепещущая, с пылающим лицом, опущенные ресницы бросали длинную тень на зардевшиеся щеки. Феб, на которого она не решалась взглянуть, так и сиял. Машинально, с очаровательной неловкостью, чертила она пальчиком по сундуку какие-то бессвязные линии и следила за движением своего пальца. Ножек ее не было видно, на них лежала, свернувшись, маленькая козочка.

Капитан был одет весьма щегольски, воротник и рукава его мундира были расшиты золотом, что в те времена считалось верхом роскоши.

Клод с трудом мог расслышать, о чем они говорили, – так у него стучало в висках.

Разговоры влюбленных не отличаются большим разнообразием. Это вечное повторение слов «я вас люблю», музыкальной фразы, весьма пустой и бессодержательной для постороннего слушателя, если она не украшена какими-нибудь фиоритурами. Но Клод не был равнодушным слушателем.

– Ах, – проговорила молодая девушка, не поднимая глаз, – не презирайте меня, монсеньор Феб. Я сама знаю, что поступила очень дурно.

– Презирать вас, моя красотка! – воскликнул капитан тоном, полным утонченной галантности. – Презирать вас! Боже мой, да за что же?

– За то, что я пришла сюда.

– Ну, моя прелесть, в этом мы не сойдемся. Мне бы вас не презирать надо, а ненавидеть.

Молодая девушка испуганно взглянула на него:

– Меня ненавидеть! Да что же я сделала?

– Заставили себя слишком долго упрашивать.

– Ах, – возразила она, – ведь я нарушила свой обет. Не найти мне больше своих родителей! Талисман потеряет силу! Но что мне за дело! На что мне теперь мать и отец?