Надежда, слишком уставшая, чтобы сразу поверить.
Рейнар всё ещё молчал.
Но когда Алина обернулась на ступенях, он смотрел так, что по коже снова пошёл тот самый опасный жар.
Не нежность.
Не голод.
Уважение.
У сильного мужчины оно иногда страшнее поцелуя.
Потому что после него тебя уже не получится спрятать обратно в угол.
К вечеру Бранное окончательно перестало быть ссылкой.
Стало бедой.
Её бедой.
Её землёй.
Её работой.
Большая зала, где, вероятно, когда-то танцевали и принимали зимних гостей, теперь гремела котлами, мокрыми сапогами, криком детей и запахом кипячёной воды. Один стол заняли под осмотр. Второй — под книги. На третьем уже лежали мешочки Марты, ножницы, полотно и три банки, отмытые Мирой до состояния почти приличия. Дара командовала кухней так, будто всегда ждала шанса развернуть войну на новом поле.
Снаружи темнело.
Внутри становилось живее.
И именно тогда, когда Алина, наконец, на секунду позволила себе прислониться ладонью к краю стола и выдохнуть, Рейнар подошёл к ней вплотную настолько, чтобы слышала только она.
— Вы довольны? — спросил он тихо.
Она подняла голову.
Усталая. Злая. Грязная от пыли чужого дома.
Живая.
— Нет, — сказала честно. — Но я, кажется, уже дома.
Что-то в его лице изменилось.
Совсем немного.
Но ей хватило.
Потому что в следующую секунду он наклонился чуть ближе и произнёс так тихо, что слова легли прямо под кожу:
— Вот этого я и боялся больше всего.
Она замерла.
— Чего именно?
Его взгляд скользнул по зале, по людям, по котлам, по детям, по её рукам на столе — и вернулся к лицу.
— Что вы укоренитесь здесь быстрее, чем я успею придумать, как вас отсюда забрать.
И ушёл раньше, чем она успела решить, ударить его за это или ответить чем-то ещё более опасным.
А через минуту в большую залу влетела Марта. Без своего обычного медленного достоинства. Быстро. Слишком быстро.
И это уже само по себе было дурным знаком.
— Миледи, — сказала она резко. — Та роженица не главное. У меня хуже.
Алина сразу выпрямилась.
— Что?
Марта шагнула ближе.
Понизила голос.
— В старом северном крыле, которое тут все называют “запечатанным”, есть ещё одна комната. Закрытая не на замок — на знак. И за дверью кто-то дышит.
Глава 33. Аптека при старой часовне
За дверью действительно кто-то дышал.
Не шорохом. Не сквозняком. Не старым домом, который осел на зимнем фундаменте и жалуется досками на каждый шаг.
Живым, рваным, слишком тихим человеческим дыханием.
Алина стояла в узком коридоре северного крыла Бранного, чувствуя, как под кожей поднимается тот особый холод, который никогда не бывает от мороза. Только от узнавания. Здесь тоже. Здесь тоже кого-то прятали, держали, дожимали до полутени, пока сверху в большой зале кипели котлы и новая хозяйка ещё только входила в дом.
Северное крыло и правда выглядело запечатанным. Пыль по полу, выбитое окно в дальнем торце, затянутые чехлами стулья, портреты в темноте, от которых человек с уставшей фантазией мог решить, будто за ним следят мёртвые. И одна дверь — тёмная, узкая, с выжженным на дереве знаком.
Не замок.
Не печать канцелярии.
Чёрный круг, перечёркнутый тремя косыми чертами, будто кто-то не просто закрыл проход, а запретил к нему приближаться страхом.
Марта стояла сбоку, щурясь на знак.
— Видишь? — тихо сказала она. — Не для красоты.
Рейнар подошёл ближе. Тарр уже выставил двоих людей в начале коридора и никого не подпускал дальше.
— Магия? — спросил он.
— Остаток, — ответила Марта. — Не убьёт, если не дурак. Но ударить может. На испуг, на боль, на слабую кровь.
Алина, не спрашивая разрешения, шагнула к двери.
— Не трогайте, — одновременно сказали Марта и Рейнар.
Она даже не обернулась.
— Тогда скажите мне что-нибудь новое.
Знак на дереве был не свежий. Чёрная краска или гарь легли давно, потом потускнели. Но по краям шла тонкая, почти невидимая золотистая пыльца. Драконья? Магическая? Не важно. Важно другое: кто-то хотел, чтобы сюда не лезли не ключом, а ужасом.
И за дверью всё ещё дышали.
— Там женщина, — тихо сказала Алина.
Тарр нахмурился:
— Откуда вы знаете?
— По ритму. И потому что мужчина, если бы даже был связан, дышал бы иначе. Шире. Грубее. А там слабость и поверхностный вдох. Долгая. Измотанная.
Рейнар смотрел на дверь так, будто уже видел за ней прошлое.
Плохой знак.
Очень.
— Открываем, — сказал он.
Марта тут же мотнула головой:
— Если грубо — знак дёрнется. Не смертельно, но того, кто за дверью, может добить. Или кинет в сон.
— Прекрасно, — отрезала Алина. — Значит, делаем не грубо.
Она присела на корточки у порога. Пыль была тронута недавно. Совсем слегка. Не проходом толпы. Одной парой ног. И ещё — тарелкой или подносом, который ставили у двери.
Кормят, подумала она. Значит, не забытый труп. Значит, кому-то там ещё зачем-то нужна жизнь.
— Кто носит еду в это крыло? — спросила она, не поднимая головы.
Шевьен, которого Тарр предусмотрительно притащил с собой и теперь держал за плечом так, будто управитель мог либо солгать, либо упасть, сглотнул:
— Я… я не знаю, миледи. Северное крыло после смерти старой госпожи считалось…
— Запечатанным, — сухо закончила Алина. — Да. И, разумеется, хлеб туда носили ангелы.
Лайм, сунувшийся за спины охраны, мрачно буркнул:
— Мальчишка Пирс два раза бегал сюда с миской, миледи. Я думал, для кошек. Тут раньше дикие шастали.
Вот и всё.
Всегда есть мальчишка с миской.
— Пирса сюда, — приказал Рейнар.
— После двери, — перебила Алина. — Сначала та, кто внутри.
Она провела пальцем вдоль нижнего края. Под ногтем осталась сероватая пыль и тонкий след чего-то горького. Не кухонного. Не плесени. Трава. Снотворная или слабящая линия. Опять.
Марта уже вытаскивала из кармана маленький мешочек.
— Отойди, — сказала она. — Попробую сбить без шума.
— А если не выйдет? — спросил Тарр.
— Тогда будет весело.
Рейнар посмотрел на неё так, что даже Марта на секунду перестала бурчать.
— Без веселья.
— Ну, тогда скучно, — отозвалась она и посыпала знак тонкой белой пылью.
Запахло палёной полынью, железом и чем-то сладким, как от перегретого сиропа. На мгновение чёрный круг на двери будто вздохнул — нет, конечно, не вздохнул, но воздух вокруг него дрогнул, как над камнем в жару.
За дверью резко, болезненно закашлялись.
Женщина.
Живая.
— Быстро, — сказала Алина.
Тарр уже сунул плечо в створку. Дерево поддалось не сразу. Потом хрустнуло, и дверь распахнулась внутрь на полтора локтя.
Запах ударил в лицо мгновенно.
Застойная моча, холод, старые тряпки, кровь, лекарственная сладость и человек, которого держали в маленьком пространстве слишком долго.
Алина вошла первой.
Комната была крошечной. Бывшая кладовая или монашеская келья — низкий потолок, узкая койка, ведро в углу, столик, на котором стояла миска с жидкой кашей и кружка воды, ледяной даже на вид. И женщина.
Худая до страшного. Волосы тёмные, давно не расчёсанные, свалялись по плечам. На лице — синяки не свежие, но многослойные. На правом запястье — след от долгого ремня или верёвки. Губы сухие, лопнувшие. Глаза — огромные, полубезумные от страха, с тем особым блеском, который появляется у людей после долгой изоляции, смеси и ожидания боли.
Она дёрнулась, когда в комнату ворвался свет.
Закрыла лицо локтем.
— Не надо, — выдохнула хрипло. — Не надо… я молчала…
Алина опустилась рядом на колени раньше, чем Марта успела буркнуть что-нибудь про сквозняк и дурные полы.
— Тихо, — сказала она. — Я не за молчанием. Я за тем, чтобы вы дышали.
Женщина не сразу поняла слова. Взгляд метался между лицами, светом, Рейнаром в дверях.
