Замки на их костях - Себастьян Лора

Беатрис глубоко вздыхает.

– Не думаю, что кто-то из нас получил бы помощь.

Он смеется, но в его смехе нет веселья.

– Точно. Но если бы в такую ситуация попал Эмброуз, он бы им рассказал, и они сделали бы все, что только можно, чтобы помочь ему, защитили бы его любой ценой. Я продолжаю думать об этом, о том, как нелепо это звучит, но это правда. Они сделают все, чтобы он был счастлив.

Мгновение Беатрис ничего не говорит, ничего не может сказать. В горле так тесно, что она едва может дышать.

– Но у тебя была мать, – говорит она. – По крайней мере, какое-то время.

Он качает головой, скривив рот.

– Я люблю свою мать, Трис, и знаю, что она любила меня, но из нас двоих я был ее защитником, а не наоборот. И в конце концов она не защитила меня, не смогла. Она хотела, но это желание не перевесило ее страх перед моим отцом. Знаю, что это неправильно, но иногда я злюсь на нее.

Беатрис закусывает губу.

– Иногда я злюсь на своего отца, – признается она. – А все, что он сделал, это умер.

Паскаль медленно кивает.

– Наверное, я хочу сказать, что завидую, что в жизни Эмброуза есть кто-то, кто любит его так безоговорочно, люди, которые отдали бы за него свои жизни. У меня никогда этого не было. Я знаю, что у тебя есть сестры…

– Это не то же самое, – перебивает она, качая головой и вспоминая свой последний разговор с Дафной. – Я защищала их, но они никогда не делали того же для меня. Они не могли. Может, я тоже злюсь на них за это, – мягко признается она, ненавидя себя за то, что произносит эти слова, ненавидя то, что это правда.

Но как бы ужасно она ни чувствовала себя, говоря о них, в глазах Паскаля нет осуждения.

– Что бы ни случилось, Трис, я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя.

Беатрис пристально смотрит ему в глаза и улыбается, слегка приподняв уголки губ.

– И я буду защищать тебя, – говорит она ему. – Что бы ни случилось.

Дафна

Дафна, должно быть, мертва, она определенно чувствует себя мертвой. Но, как только эта мысль приходит ей в голову, она находит в этой логике изъян. Если она что-то чувствует, то не может быть мертва, не так ли? И уж точно она бы не чувствовала себя так, словно кто-то вонзил ей в грудь заостренную ложку.

Даже с закрытыми глазами Дафна понимает, что она не во дворце. Здесь слишком тепло – почти душно – и пахнет сеном, очагом и какими-то пряностями, которые она не может назвать. Когда она приоткрывает глаза, то видит темнеющее сумеречное небо за маленьким окном.

– Дафна? – зовет голос. Байр.

Морщась, она перекатывается к нему и еще немного приоткрывает глаза. Они в маленькой комнате, в четыре раза меньше ее дворцовых покоев, и она лежит на узкой кровати всего в нескольких футах от камина. Над ними соломенная крыша, а стены сложены из грубо обтесанного камня. Байр сидит рядом с кроватью на резном деревянном стуле, накинув на себя шерстяное одеяло.

– Нам нужно прекратить подобные встречи, – говорит она ему, вспоминая, как он оставался у ее кровати, пока она оправлялась от яда. – Где мы?

Байр смотрит в сторону.

– У друга, – осторожно произносит он, прежде чем сделать паузу. – После того, как ты была…

– Подстрелена? – заканчивает она.

Он кивает.

– Ты почти умерла. Ты умирала. Я решил, что даже Фергал не смог бы спасти тебя. Но я знал кое-кого, кто смог бы, и она была ближе, чем замок.

– Кто? – хмурясь, спрашивает Дафна.

В этот момент дверь открывается, и внутрь заходит женщина с подносом. Она выглядит примерно на тот же возраст, что и императрица. По крайней мере, так, как, по мнению Дафны, ее мать будет выглядеть утром, до того, как ее волосы причешут, а лицо покроют всеми теми кремами и порошками, которые она использует. На этой женщине ничего такого нет, даже ее волосы поседели, хотя на ярком солнечном свете они, кажется, блестят серебром.

Она тоже выглядит знакомой.

– Твоя мать, – говорит она Байру, и он кивает.

– Можешь называть меня Аурелией, – обращается к ней женщина, ставя поднос в изножье кровати и наливая горячий чай в треснутую чашку. Она предлагает его Дафне, которая делает небольшой глоток – горько, но вполне терпимо – и оглядывает женщину. Клиона сказала, что Аурелия была величайшей эмпиреей, о которой она когда-либо слышала, но эта женщина больше всего напоминает Дафне ее няню из детства.

– Я уверена, что ты чувствуешь себя так, словно умерла, – продолжает Аурелия.

– Но это не так. В смысле, я не мертва. Полагаю, я должна вас за это поблагодарить. С Клионой все в порядке? Ее плечо…

– Она в порядке, – говорит Байр. – Она вернулась во дворец, чтобы рассказать моему отцу, что случилось, что мы в безопасности.

Дафна медленно кивает и делает еще глоток чая. Она вспоминает события в лесу, как Байр не усомнился ни в умении Клионы обращаться с кинжалом, ни в ее собственном. Как он проявил себя лучше, чем она ожидала. Она вспоминает еще больше, вспоминает безоговорочное доверие к нему Клионы, и это притом, что ее отец хочет свергнуть его отца. О возмущении Байра своим новым положением.

– Как давно ты присоединился к повстанцам? – спрашивает она его.

Байра, в свою очередь, этот вопрос не удивляет. Он выдерживает ее взгляд, и его серебряные глаза смотрят прямо на нее.

– Должно быть, лет пять прошло? – вспоминает он, глядя на мать в поисках подтверждения.

– Примерно так. Тебе было двенадцать.

Хмурясь, Байр кивает.

– Однажды днем, когда я был в лесу, ко мне подошла странная женщина, – говорит он. – Она утверждала, что является моей матерью.

Аурелия качает головой.

– Сначала он мне не поверил, но, как ты заметила, сходство невероятное.

– Но почему? – спрашивает Дафна Аурелию. – Из того, что я слышала, это вы посадили Варфоломея на трон и хотели объединить Фрив. Зачем вам проходить через все это, а теперь помогать восстанию?

Аурелия и Байр обмениваются взглядами, но отвечает только Байр.

– Она читает звезды.

– И? – спрашивает Дафна. – Все эмпиреи читают звезды.

– Не так, как я. Мне никогда не приходилось учиться этому или тренировать свой дар. Звезды говорили со мной всю мою жизнь, рассказывая истории о грядущем. Долгое время это были войны, кровопролитие и смерть, много смертей. Я устала от этого и была молода и достаточно глупа, чтобы поверить, что могу это остановить.

– Но вы это сделали, – отмечает Дафна. – Во Фриве почти два десятилетия не было войн.

– Это так, – соглашается Аурелия. – Но я поняла, что отсутствие войны не означает мира. Звезды все еще рассказывают мне историю войны, принцесса, но теперь я достаточно мудра, чтобы знать, что война никогда не умирает, она только спит.

Есть еще кое-что, о чем Аурелия не говорит, Дафна в этом уверена, но Байр, кажется, достаточно легко принял ее доводы, поэтому Дафна молчит. Пока.

Она думает о планах своей матери относительно Фрива, о том, как она хочет втянуть их в войну с Селларией, которой никто не желает, о множестве людей, которым придется умереть за чужую страну. Она не может сердиться на Байра за то, что тот хранит секреты, потому что ее собственные секреты намного хуже. Если он узнает о ней правду, то никогда ей этого не простит. Внезапно она понимает, почему ее сестры пошли против матери. Она не может согласиться с их решением, но понимает его.

– Война просыпается, – продолжает Аурелия. – Я поняла это какое-то время назад. Поэтому, когда лорд Панлингтон пришел ко мне и попросил моей помощи, я дала ее ему, и с тех пор мы работаем вместе.

– Но почему присоединился ты? – спрашивает Дафна Байра. – Пошел против твоего отца и Киллиана?

Байр вздрагивает и смотрит в сторону.

– Я верил, что смогу убедить Киллиана, – признается он. – Я все еще думаю, что мог бы, если бы у меня было больше времени. Что касается моего отца… Я люблю его. Но можно любить кого-то и при этом с ним не соглашаться.

Дафна обдумывает это, откидываясь на подушки.