Что цветёт на бесплодных землях (ЛП) - Смайт Марго

Он удовлетворённо выдыхает и массирует мои ягодицы. Я потягиваюсь и мычу, втягивая воздух. Смотрю направо, на простирающееся в бесконечность ярко-оранжевое небо. На горизонте неподвижно висят пушистые розовые облака, нежные и драгоценные, словно новорождённые ягнята. И я думаю о том, что вся вода в мире связана и что эти облака, возможно, несут в себе озёра моей родной Богемии и ледниковые лагуны Исландии. И чувствую себя опьянённой… пьяной от всепоглощающего ощущения безопасности, какого прежде никогда не знала и какое могу испытывать лишь тогда, когда целиком нахожусь в его власти.

Я глубоко, прерывисто вздыхаю.

— Ты ведь не плачешь?

— Нет. Я улыбаюсь, — отвечаю я.

— А. Ну, это разрешается.

Он подсовывает руки мне под тело и помогает подняться.

В глазах Эйнара горит закат, непослушные волосы в угасающем свете приобретают оттенок розового золота, резкие линии челюсти кажутся мягче и моложе. Он недавно побрился, и мне хочется провести пальцами по его щеке, чтобы, как всегда, удивиться, обнаружив, что на ощупь она шершавее, чем я ожидала. Но я этого не делаю, потому что это нарушит равновесие между нами, изгонит нас из мира, который принадлежит лишь нам. Я не касаюсь его, потому что он не сказал, что можно.

И, сдерживая себя таким образом, я чувствую, как меня пронзает похоть, настолько сильная, что едва не сбивает с ног. От неё кружится голова, всё тело пульсирует в такт единственному требованию, заглушающему всё остальное, а внизу я трепещу от предвкушения, такого мощного, что оно подобно фантомной конечности: физической боли от воспоминания о том, как он растягивает меня и наполняет, делает меня целой, находясь внутри меня так же естественно, как реки — в руслах, по которым текут.

— Хм, и что же, по-твоему, мне теперь с тобой делать…? — задумчиво произносит он, строго глядя на меня сверху вниз, вероятно, сознавая, насколько сильно разгорается моё желание.

И до предела, за которым, кажется, я уже не выдержу, это желание доводит не скрытая угроза лишить меня удовольствия, которого я так жажду, а понимание того, что его скупость — лишь игра, призванная усилить моё наслаждение, а не отказать мне в нём.

— Возьмите меня. Используйте меня. Трахните меня. Пожалуйста. Мне так нужно чувствовать вас внутри, что это хуже, чем невозможность дышать.

— Правда? Покажи, — его голос пропитан злорадством, глаза блестят, но лицо раскраснелось от собственного желания, а каменно-твёрдая выпуклость эрекции грозит разорвать молнию на брюках.

Тяжело сглотнув, я поворачиваюсь и опускаюсь перед ним на четвереньки, раздвинув ноги. Полностью открытая и уязвимая.

Он опускается на колени позади, и его пальцы касаются средоточия моего желания, ненадолго и дразняще скользят по клитору, а я дрожу, думая, что сейчас разрыдаюсь от неудовлетворённости. Он довольно урчит.

— Хотел бы я, чтобы ты видела, как красиво сейчас выглядит твоя пизда, вся мокрая для меня, аж капает.

— А я бы хотела, чтобы вы выразили ей свою признательность, засунув в неё хуй по самые яйца. Но имеем что имеем. Сэр, — язвлю я и, что неудивительно, зарабатываю ещё один увесистый шлепок.

— Какая же ты дерзкая, куколка, — посмеивается он. — Но ладно. Даже плохие девочки заслуживают награды, если принимают наказание так же безропотно, как только что ты.

Я слышу, как позади меня он снимает футболку. Мощная дрожь пробегает по телу, когда раздаётся звук расстёгиваемой пряжки ремня. Затем он наклоняется, обхватывая ладонями мою грудь. Прижимает головку ко входу, и я даже не пытаюсь сдержать мучительный стон, срывающийся с губ. Наконец он входит в меня со вздохом собственного облегчения, его путь в мою глубину стремителен и сокрушителен. Я поднимаю бёдра, упираясь коленями в землю, чтобы впустить его глубже, так глубоко, как только возможно, пока он с силой не упирается в шейку матки, и я вскрикиваю от восторга, а в пульсирующих стенках уже нарастает всесокрушающий оргазм.

— Но… — злобно шепчет Эйнар мне на ухо со следующим толчком, потянув за волосы, — не думай, что я позволю тебе кончить в ближайшее время.

— Какого хрена нет?

— Осторожнее, куколка…

Он снова грубо вколачивается в меня, пальцы глубоко вдавливаются в кожу, и их сила служит предостережением.

— Почему, Сэр?

— Если ты сама не желаешь как следует о себе заботиться, почему ждёшь этого от меня?

Больше не в силах сдерживаться, я извергаю поток возражений, словно грязную воду из прорванной плотины, и вершиной этого потока становится то, что я обзываю его «самодовольным садистом-пиздожором». Эйнар выпрямляется и неподвижно возвышается надо мной, стоически храня молчание и держа руки на моих бёдрах. Раздражение выплёскивается, и оставшуюся после него пустоту стремительно заполняют скользкий ужас и предательское возбуждение.

— Сэр, пожалуйста, я…

— Молчать.

По тому, как Эйнар твердеет внутри меня от жестокого возбуждения, я понимаю, что расплата, которая, я знаю, приближается, грозит быть по-настоящему суровой. Всё ещё стоя на четвереньках, я поворачиваю голову и вижу, как он тянется к сброшенным брюкам и рывком вытаскивает из них ремень. Я подавляю первый порыв вскочить и убежать, зная, что он меня поймает.

Словно щупальце, вырывающееся из земли, страх вырывается за пределы нашей тёмной игры и проникает в область вполне осязаемой реальности. Я подумываю произнести стоп-слово. В конце концов меня останавливает безграничная уверенность в том, что Эйнар всегда чувствует мои меняющиеся желания и границы, которые они устанавливают между нами.

Вместо того чтобы закончить игру, я скулю, бросая всю свою гордость на землю, где ему так нравится её видеть.

— Что такое, куколка? Боишься последствий своих поступков? — ласково тянет он позади, проводя концом ремня по моей спине.

— Д-да.

— И правильно.

Он заставляет меня выдержать два хлёстких удара, по одному с каждой стороны. Я шиплю и снова скулю. Чувствую, как внутри меня он ещё больше увеличивается и твердеет, мои стенки туго растягиваются, вмещая его, и я мучаюсь от понимания, как мало мне нужно пошевелиться, когда он такой, чтобы трения хватило довести себя до оргазма. Бороться с этим порывом, с желанием просто подвигать бёдрами, пока не кончу, — всё равно что подавлять инстинкт отскочить с пути падающего дерева.

Но затем его руки оказываются на моей шее, оборачивают вокруг неё прохладную кожу, и на мгновение верх берут любопытство и возбуждение иного рода.

— Кажется, у тебя было слишком много лишнего воздуха, куколка, раз ты выкрикивала мне все эти гадости. Ты ведь не ждёшь, что я стану это терпеть?

Он тянет за концы ремня, словно всадник, натягивающий поводья, и ошейник обвивает горло, сжимая трахею.

— Нет, Сэр, — хриплю я.

Довольный ответом, Эйнар двигает бёдрами, позволяя мне немного ощутить то, что я должна заставить его дать мне сполна.

— Хорошо. А теперь ещё раз скажи, чего ты хочешь. Но на этот раз тебе придётся как следует меня убедить. Не сумеешь — и всё, что я сегодня сделаю, это вымою твой грязный рот своей спермой.

Он снова двигается, резко и выверенно задевая мой клитор. Вспышки экстаза коротки, но настолько сильны, что каждая заставляет меня судорожно бороться за вдох, которого мне не позволяют сделать.

Сердце гулко колотится в ушах, паника окутывает меня ледяным покровом. Чувство беспомощности укореняется глубже, чем если бы Эйнар просто выпорол меня ремнём, хотя я и мычу от облегчения, что он решил этого не делать.

Я ныряю, с головой погружаясь в бездонную пропасть собственной порочности, в поисках зарытого в грязи сокровища — чего-то, что его не разочарует.

— Пожалуйста, — выдавливаю я, борясь с кожаной удавкой на горле. — Разнесите мне пизду… — и с торжеством, хоть меня до сих пор захлёстывает стыд, я гордо предъявляю свою находку: — Пожалуйста, Папочка.

Слово, которым я прежде никогда в жизни никого не называла. Никогда. Он прекрасно понимает его значение, всю извращённость того, что я его произношу, и я чувствую, как Эйнар вздрагивает позади меня, одновременно ещё сильнее пульсируя внутри. Самодовольно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него, и вижу именно то, что ожидала. Сомнения, сгущающиеся вокруг него, словно тёмные тучи, и маску господина, треснувшую от страха, что на этот раз он зашёл слишком далеко.