Флоренций и черная жемчужина - Бориз Йана

Голос его прозвучал громко и уверенно, птицы сразу примолкли, признав за человеком главенство, а на поляну, ступая совершенно беззвучно, вышла юная дева с распущенными по плечам льняными волосами, каким-то певучим, утекающим из фокуса взглядом, тонкая до призрачности, с невесомыми, покачивающимися при каждом шаге руками. Узкий светло-серый сарафан без пояса делал ее незаметной, по переду его тянулись голубенькие узоры во всю длину, книзу расширяясь, а на груди сходясь. Из-за них голубая блуза с широко распахнутым воротом казалась самой что ни на есть уместной, а все целиком получалось даже нарядным. В разрезе белела бескровная шея, на ней цепочка с кривеньким старинным колечком, вроде серебряным, в цвет сарафана. Голову ее оплетал ремешок, к нему с одного боку прицепилась пустая змеиная шкура – тоже серая с черным, как последнее и самое важное дополнение к образу, а с другого свисала неожиданно алая тесьма – пущенная в неизвестность стрела.

Он сразу узнал ее. Это Неждана – обитавшая в лесу полудева, которую Флоренций про себя называл мавкой, – такая же непонятная, пугающая и притягательная одновременно. Донцовский кучер Ерофей как-то назвал ее шалабудой и предостерег, дескать, знаться с таковой не резон. Да что с того? Ваятеля с младых ногтей влекло запретное.

Однажды, примерно с месяц тому, ей случилось по пути с ним, шел дождь, все ждали Купалу… Тогда он подвез ее и отказался от необыкновенных цветов. Она вроде зазывала его на гулянья, но тем часом мысли направлялись совсем в иную сторону. Зря или не зря?.. В ту самую первую встречу Неждана рассказала о себе не много: жила в лесу с матерью, помогала с травничаньем, училась, знала, когда в каком растении сила, как ее сохранить и как применить. Однако местные не частили к ним, больше доверяли старым бабкам, коих в каждом селе по две или три, если не все пять.

– Здравствуй, – сказала она так, словно они расстались вчера и вообще виделись каждодневно. – Что ж не заходишь?

– Здравствуй. – Он обрадовался ее внятной приветливости, дружелюбию, пропустил мимо никчемный вопрос и сразу начал рассказывать, за какой надобностью бродит по лесу. – Вот ищу себе материал, хочу изваять фигуру в полный рост. Желаю подарить беседку своей дорогой опекунше, барыне Донцовой. Небось слышала о ней… и обо мне? – За несвойственным ему многословием Флоренций тщился скрыть обуявшую неловкость за реплику про доброго человека и нечисть. Какая-то детская присказка с напускной былинностью, будто он из позапрошлого века!

– Напугался? – Неждана по-прежнему без пристальности провела взглядом по его лицу и коснулась рукой змеиной шкуры. Та заколыхалась словно живая.

– Не буду скрывать, да. С превеликим испугом лицезрел оный натюрморт. Не сразу сообразил, что мертвая.

– Да она и не вовсе мертвая. – Под деревьями прокатился тихий смех, будто листва упала до срока. – А меня изваять не хочешь? Гляжусь я тебе?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так откровенно, что Флоренций стушевался.

– Отчего же не хочу? Художник во всякую пору желает изобразить нечто красивое, а ты… а ты вон какая… пригожая… серый с голубым так к лицу тебе… даже украшение в тон…

– Правда? А не лучше ли было сюда бирюзу? У меня есть. Ты скажи, ты ведь искусник, тебе оно видно.

Он растерялся от ее прямоты, но взгляд русалки в ту минуту как раз стал человечьим, осмысленным и острым. Ваятель не стал пускаться в пустые похвалы и проговорил с весомостью:

– Н-нет, пожалуй, не лучше. Серебро к гармонии ведет. Бирюза же цветом несходна с голубизной твоего сарафана. Она теплая и яркая, а узоры твои холодные и бледные. Пожалуй, серебро все же предпочтительнее…

– И мне так глянулось. Ну что, будешь ваять такую? – Она медленно подняла руки, развела в стороны, раскинула, покачалась.

– С превеликой радостью. Только в изваянии цвета все одно не различаются, так что в платье твоем толка большого нет. Главное – силуэт, и лучше бы его обрисовывать со всей очевидностью.

Неждана задумалась, вроде перебирала в голове наряды и не могла решить про силуэт и очевидность его.

– Не возьму в ум, – произнесла она после мешкотной минуты.

– Да и бог с ним. Лучше расскажи, за какой нуждой ты здесь одна и зачем она с тобой. – Флоренций указал на змею.

– Помогает мне.

– В чем же?

– В чем? – Ее глаза беспричинно потускнели, потеряли фокус, убежали ему за спину. – Ты ведь прежде хотел барышню изваять? Ту, что с темными волосами и при вороных конях с белой полосой. Люба она тебе?

– Неждана! – Художник протестующе повысил голос. – Мы с тобой не таковы приятели, чтобы обмениваться сердечными тайнами.

– Брось. – Она снова рассмеялась. – Со мной можешь не затворяться, я много чего знаю.

– Много? О чем же?

– О всяких господах, о барышнях благородных – таких, что на них только облизываться, об их секретах и о том, кому какая дорога уготована.

– Изволь, мне до чужих секретов дела нет.

– Разве так оно? Не лукавишь ли? – Неждана рассмеялась и снова вернула взгляд из русалочьей ипостаси в человечью. – Ну так пойдем?

– Куда?

– Ко мне. Будешь ваять меня.

– Нет, так сразу несподручно. Во-первых, не я к тебе, а ты ко мне должна прийти, у меня мастерская, там я буду тебя сперва рисовать, выбирать композицию, размер. Во-вторых, оно надолго, не с одного раза и даже не трех или пяти. Работать придется месяцами, так что приготовься и потом не сетуй. Но и передумать не моги на полдороге. Согласна?

– А чем же я отплачусь? – На ее чистый лоб вдруг набежала тень.

– Отплатишься? Да оного вовсе не нужно. – Флоренций растерялся, но тут же был повержен догадкой и поспешил ее проверить. – Или ты желаешь забрать изваяние себе? Я-то думал, оно мне останется.

Над ними остановилось проплывающее любопытное облако, попробовало заглянуть за завесу крон, а может статься, и подслушать. От его дуновения сделалось сумрачно, приятная лесная свежесть поднялась с колен, обняла и орешину, и кустарник, и людей. Сразу сделались слышнее шумы – птичье пенье, скрип сухой ветки, шорохи, тонкий голос далекого ручейка.

– Да все едино, что тебе, что мне. Купно будем лицезреть и радоваться, – махнула Неждана рукой, отправляя и словно подгоняя по воздуху очередную свою непонятную фразу.

Впрочем, художник распознал сокровенный ее смысл и вмиг насторожился, сделался холоднее. Она почувствовала в нем перемену, снова поплыла мавкиным своим взглядом – на сей раз в вышине, по верхушкам, примериваясь, от какой бы оттолкнуться и перепрыгнуть на облако. Флоренций по-прежнему молчал, и его собеседница закончила вполне буднично, вроде торговалась на базаре:

– А хочешь, я тебе отдарюсь колечком? Или иным украшением?

– Благодарствую, оного не ношу, – пробормотал он.

– А ведь врешь! Носишь на шее камушек, и дорог он тебе. Что ж, давай меняться. Я тебе свое, ты мне свое.

Флоренций против воли потянулся к запрятанному под рубашкой амулету, сжал пальцами замшевый мешочек, почувствовал твердое сердечко Фирро.

– Нет, мне мой от матери достался, я его ни на что не сменяю. И ты права: он мне безмерно дорог. Так что давай повременим толковать о цене, прежде наметим эскиз и прочее.

– Хорошо, – легко согласилась Неждана. – Так пойдем?

– Куда?

– Ко мне.

– За какой надобностью? Мне дерево надо выбрать, а скоро и вечер. Ты лучше помоги мне, подскажи, как спуститься в оный овражек. Я там заприметил подходящее бревно, авось сгодится.

К первому любопытному облаку подвизалось второе, а за ним и третье, теперь они протянулись невеликим караваном и тронулись с места, разочаровавшись в подслушанной беседе, в ее увлекательном продолжении. Они оставляли наедине ваятеля и русалку, его недоумение и ее странные фразы. Тут же будто и лесные звуки примолкли, насторожились или отправились вслед за небесными путниками. Неждана стояла без видимого намерения двигаться с места, будто чего-то ждала. Флоренций повернулся к ней боком, сделал приглашающий жест. Тогда она произнесла медленно и с видимой неохотой: