Журнал «Юность» №04/2026 - "Литературно-художественный журнал"

В записях нам помогала Елизавета, дочь лекаря. Она следила за пергаментами, приносила воду и смазывала наши раны елеем, а на рассвете, когда сморенные ученики засыпали, помогала мне накрывать диски и свитки мешковиной, уберегая от солнца. Ежеутренне я смотрел, как свет ложится на ее щеку золотой линией, и думал, что никакие пергаменты не объяснят, почему свет – это радость. Это нужно почувствовать, это – сердце.

…К полудню Ефам выпекал ячменные лепешки, Алфей наносил на звездные карты наблюдения, а Гедеон трудился над прибором, призванным указывать стороны света. Шуршали свитки, пахло миртом и уксусом, ученики мои, согнув спины, трудились, чтобы позже расправить плечи и устремить взоры к небу. Обводя училище взглядом, я думал: если это не есть порядок, то что есть космос?

Однажды, на исходе холодной ночи, длиннейшей в году, в которую праздновали появление на небе Аса, Кесиля и Химы, мы остались с Елизаветой вдвоем. Собрав кувшины и чаши, унеся цветы и догоревшие свечи, разошлись ученики, а она встала со мною рядом, и я плечом чувствовал ее плечо. Нутром моим я изнемогал, мыслью горел, а взглядом неотрывно следил, как луна движется над кровлями и холмами. В тот день я догадался, как ходом луны измерить движение света, но уразуметь, какой звездный дождь уронил на землю две прекраснейшие звезды – ее глаза, – так и не смог.

Елизавета собирала травы для своего отца, и в свободные часы, садясь рядом, рассказывала о ларвах и лилиях, акации и полыни, сравнивая шевеление трав с движеньем звезд. Порою она внимала тому, как я читаю труды Гиппарха и Птолемея, а порою мы молчали, и шевелились травы, и звезды двигались над нами по небесным спиралям, и я, слыша ее дыхание, верил, что вселенная дышит о нас. О, моя лоза… Наши просторные комнаты, наша кровля, наши карты и чаши финиковой воды в жаркие дни, наши беседы и наши звезды – это время обрело в моей памяти вечность. Как жаль, что часть этой вечности завершилась оттого лишь, что мир наш так часто бывает болен, отравлен ложью, обуян страхом и захвачен колдунами и легковерами.

Снег окончен. Утро пришло.

Каждое мое воспоминание – словно луч звезды. До тебя, читающего это, мое прошлое долетает в тот момент, когда я уже мертв. А это значит, я все еще жив и буду жив вечно, потому что не остановить летящее слово.

Когда я уже угас, мой свет прямо сейчас достигает тех, кто идет этой дорогой впереди и после меня, и за руку со мною, о, моя лоза.

Ринат Газизов

Родился в 1988 году в Ленинграде. Окончил Горный институт по специальности «маркшейдерское дело». Пишет прозу, публиковался в антологиях и журналах фантастики и хоррора, «Новом мире», «Дружбе народов». В издательстве «Альпина. Проза» вышел дебютный сборник рассказов.

Нить

Моя бабушка была человеком старой закалки, большую часть жизни она прожила в двадцать первом веке.

Каникулы – хотя бы пару дней между блоками моей учебы – она попросила провести с ней, в сибирской деревне. Я не мог ей отказать. До Перми я добрался по скоростной магистрали. Дальше заказал пассажирский мультикоптер.

За десять минут до прибытия бортовой ИИ выдал: «Зафиксированы летательные аппараты, угрозы не представляют». И вывел силуэты мне на вирт-линзу в глазу: что-то вроде лохматых воздушных шаров, данные телеметрии. Я не вчитывался, отправил: «Любительское воздухоплавание?» Все-таки у бабушки в деревне какой только ерундой не занимались местные мальчишки. Но бортовой компьютер ответил: «Любительское… искусственного происхождения… отмена… естественного происхождения… Требуется уточнить, выпустить разведдроны, принять, отклонить?» Я отмахнулся.

Бабушка ждала меня на посадочной площадке.

Я опять удивился простору ее участка, сочной зелени, буйству и щедрости непослушных форм. Кусты, клумбы, льнущая во все стороны трава – от моего приземления, – плодовые деревья и подступающий подлесок, куда вел бабушкин деревянный трап. Сколоченный небрежно, невозможный в городе, этот трап так по-хозяйски уходил в глушь, будто и лес тихо пристраивался к даче.

Я улыбнулся и покинул мультикоптер.

Она изменилась.

Она встречала меня в прежней одежде. Цветастый халат, босоножки, волосы убраны под белую косынку. Кухонный передник был в муке, а из его кармана торчали две петли спиц и вечный ободок с вышивкой. «Не ободок, – поправил меня нейроимплант, – это называется “пяльцы”».

Мы обнялись. Я не стал опять задавать старые вопросы вроде:

– Почему ты не пойдешь на реставрацию теломер? Снизить гексозо-денатурированный белок?

– Ох, не люблю клинические лежбища.

– Бабуль, сеансы уже давно длятся по часу.

– Мне претят технологии омоложения.

– Почему?

– Не хочу отказываться от пенсии. Ради чего я работала, по-твоему?

Так она отвечала в прошлые каникулы, а я продолжал втюхивать ей регуляторы нуклеотидного распада и прочую муть. Я был дураком, и мне не терпелось расти: быстрее, рывками, по моему плану! Потому я не мог ждать, когда дозрею своим церебральным аппаратом до мудрого принятия ее принципов. Я прооперировался, установил комплект нейроимплантов с выходом на метакортекс.

Этим летом я – более зрелый внук.

Заметив, что из-за рефлексии и фоновых задач я забыл снять перчатки с электрическим заземлением, я не покраснел.

– Что за приблуда? – спросила бабуля, пока мы шли к крыльцу.

– Через эти перчатки не пробьют детекторы эмиссии нейронных импульсов.

– Кто не пробьет?

– Любой, кто зачем-то идет на контакт.

– А без перчаток?

– Есть вероятность считать последовательность трансакций вот тут. – Я постучал по виску. – Взломают дебет, и я нищий.

– Прогресс идет семимильными шагами! В мое время баловались перехватом Ван Эйка. Прятались за стеной от компьютера, который хотели взломать. Представляешь, внучок? Антеннами снимали излучение монитора, отсеивали шумы от прочих комплектующих и различали картинку. – Бабушка покачала головой. – Как вдохновенно работают плуты!

Мы поднимались на террасу.

Доски из крашеной сосны скрипели натурально, а не датчиками аудиоаутентичности, какие вшивают в скамьи городских парков. Это я еще мог услышать сам, без наводок ИИ. Круглый стол из массива дуба был накрыт тканой скатертью. На ней ожившей музейной экспозицией воздвигся чайный сервиз Императорского фарфорового завода.

Вирт-линза провела спектральный анализ кобальтовой сетки, отправила топологию чашек, блюдец и чайника на обработку в облачный процессорный кластер. Через пять секунд я зачем-то знал, что сервиз подлинный, ему сто сорок один год. Кажется, тонконогая балерина на чашке, застывшая в фуэте, надменно скосила на меня глаз. Мы виделись с ней каждое лето, а я до сих пор не дорос до уважения…

Из носика, запотевшего под изливом, струились пары замешанных в кипятке цейлонских листьев и шалфея. Шалфей я тоже распознал не сам. Это обонятельная присадка под лобной долей плюс шустрый ИИ. Какой дивный запах. Какое старое слово.

– У вас в городе по-другому? – улыбнулась бабушка.

Она толкнула пальцем допотопные очки вверх по переносице; те всегда сползали, стоило ей поморщиться. Очки: лишь полированные линзы в железной оправе. Мои подкожные ферродатчики электромагнитного излучения рапортовали: бабушка не носила на себе ни одного гаджета. Она сидела передо мной и так уместно выглядела на этой скамье, поправляя подол, так подходила деревянному дому из сруба, цветущему саду, пустому небу, где и след простыл моего транспорта.

И вглядывалась она в мое лицо.

Как достают щенка из репейника, так она отделяла внутренним взором своего внука от новомодных примочек. Эта метафора тоже была не совсем моя…

– В городе все не так.

– Тебе нравится?

– Я еще не понял. Я еще пишу курсовую…