Книга Фейшеса - Кабре Жауме

В тот вечер, выйдя из ворот мануфактуры, Меркадер, как почти все мужчины, заглянул в таверну «У Чикоя» разведать, что да как. Он обычно закуривал трубку, дожидаясь, пока ему поднесут рюмочку, а потом продвигался к столу, за которым Тонет Кабот по прозвищу Нищета ораторствовал перед тремя или четырьмя слушателями. Меркадера привлекал этот человек: он умел выражать мысли словами и понятно объяснять их даже совсем незнакомым людям. Сам Меркадер тоже думал, но оставлял свои глупости при себе и пережевывал их часами, а после от них оставалась горечь во рту. Тогда он устало сплевывал, будь то хоть возле станка, хоть в четырех шагах от управляющего. К тому же Нищета имел особый дар: он выражал словами именно те вещи, которые думались и самому Меркадеру. За это Меркадер им восхищался и, наверное, был бы готов сделать что угодно, если это задумал Нищета. Он не ошибся: говорили они все о том же. О том, что всем осточертело. Сегодня он подсел поближе, не здороваясь, и с жадностью стал посасывать потемневшую трубку. Из-под вислых усов Нищета говорил, что приближается война, вполголоса, будто боялся привлечь внимание слишком многих, но с жаром, и к нему нельзя было не прислушаться.

– Мы оказались в том же положении, что и двенадцать лет назад.

– Я ничего не помню о том, что было двенадцать лет назад.

– В том-то и беда наша, друг Агусти. Ну ничего, я тебе напомню. – Он уселся поудобнее, отхлебнул из кувшина и начал заготовленную речь. – Правительство говорит о войне, армия ее организует. Отлично. А кому за все приходится платить? Рабочему классу, товарищи-братья. – Нищета повысил голос, и на него обратили внимание сидящие за соседними столиками, прервали разговоры и стали слушать речь. – Мы не можем позволить, чтобы на нас взвалили всю тяжесть войны. Вот смотри, ты, этот, как его, Агусти, – оратор гневно указал на собутыльника, – сколько сыновей промышленников, – тут он ткнул пальцем в сторону фабрики, – послали на войну? Ни единого человека. Есть люди, которые могут откупиться от воинской повинности, и всё тут, и не о чем больше толковать. Так было, есть и будет.

Тут привалившийся к стене человек, голос которого звучал обреченно и устало, потерянно пробормотал: ну и что ты будешь делать?

– Сплотимся, братья! – последовал окончательный вывод. – А то через три дня всех нас пошлют бить мавров, черт бы их побрал.

Спор разрастался. Одни были полностью согласны с тем, что сказал Нищета. Другие недоверчиво хмурились (этот тип хочет устроить бучу, знаем мы его), но слушали все. И для пущей ясности раздались два или три довода о том, что некоторые наши родственники или мы сами, здесь сидящие, на следующей неделе уже отчалим в Африку.

– Зачем они нам сдались, эти мавры? – спросил Меркадер, который до этого молчал и очень внимательно слушал. А Нищета ответил, уверяю тебя, они нам не нужны. И какой-то зевака заметил, это государственное дело, а люди хором откликнулись, не дело это, а чушь собачья. Нищета поднял палец и объявил, все это ложь. Меркадер умоляюще взглянул на Тонета, чтобы тот получше объяснил, что имеет в виду: сам он понять не мог, хотя думал об этом уже много дней.

– Товарищи, нас посылают на самое грязное дело.

Все притихли. Даже сам Чикой, хозяин таверны, стоявший за стойкой бара, с интересом следил за разговором, беспокойно поглядывая на дверь, не вломится ли полиция: vamos, a sus casas, coño, tanto revoloteo, joder [12]; никогда не знаешь, что может случиться, когда люди в таком напряжении, и Тонет по прозвищу Нищета склонился к столу и заговорил тише, нас посылают на войну, и мне это доподлинно известно, потому что мавры захватили шахты. И вроде как задели нашу честь. А шахты эти не наши.

– И честь эта не наша, – вторил Меркадер, глядя ему прямо в глаза, и вот ведь всегда найдутся люди, которые не умеют слушать, потому что раздались голоса: шахты государственные и честь тоже государственная, и Нищета в ярости вскричал, шиш вам с маслом государственный! На этих шахтах наживаются четверо буржуев, которые хотят продолжать жиреть, как прежде: Комильяс, Гюэль [13] и их клика. И некоторые откликнулись, да-да, я слыхал, что об этих людях идут разговоры, и Нищета, не отступая ни на шаг, продолжал: ни правительство, ни король не заинтересованы в том, чтобы ссориться с этими буржуями; так вот, маркиз желает, чтобы охраняли его шахты, а они: мы пришлем вам солдат, сеньор маркиз. Ну как?

Меркадер задумчиво посасывал трубку, да-да, я так и думал, да, так я себе это и представлял, и что же нам делать, Тонет?

Тогда Тонет Нищета поведал им, необходимо протестовать, братья. Это касается каждого из нас, и наши голоса должны быть услышаны. А еще он объяснил им, что пора действовать, товарищи.

Они заговорили о профсоюзах, о том, что бороться в одиночку, братья, смерти подобно, а Меркадеру хотелось отвести Нищету в сторонку и сказать ему, Тонет, скажи мне, что еще я могу сделать, я на все готов; но он не решался спросить. Потом перешли на социалистов, по словам Тонета уже организованных, а Волк и Веревочка объясняли, что радикальные элементы заметнее, и Нищета презрительно поморщился, радикальные элементы не знают, чего хотят, они не настоящие революционеры, и тут же раскаялся, что упомянул о революционерах, потому что революции все боятся, и понемногу перевел разговор на другую тему, я в воскресенье уезжаю в Барселону, встречаюсь там с товарищами, главное сплотиться, а когда увидел, что люди волнуются, потому что уже девять, завтра рано вставать, а никто еще не ужинал, распрощался с собеседниками и остался лицом к лицу с тихо и неподвижно стоявшим Меркадером, рубахой-парнем и отличным кадром, который ничего не понимал в стратегии и думал, что у Тонета разумные идеи и говорит он красиво.

7

Полуночным гостям заведение «У Маньяны» гарантировало уединение и покой. Располагалось оно в каких-то двухстах метрах от дороги на Монкаду и было единственным заведением в своем роде. Снаружи напоминало неприметный отель для проезжающих, где цены высокие, а клиентов мало. Все извозчики, гонявшие день за днем по большой дороге с грузами ниток или тканей, поглядывали на здание, полускрытое раскидистыми кронами двух вечнозеленых дубов [14], с уважением и завистью, поскольку про «Маньяну» ходили самые невероятные слухи, а воображение у лихачей было неистощимое, особенно по части пикантных подробностей. К тому же поговаривали, что это место было любовным гнездышком Шопена после его отъезда с Майорки, что отъявленные негодяи замышляли там гнуснейшие в истории человечества преступления и что там подают отличное вино. Однако те немногие, кто знал, что́ на самом деле происходит в «Маньяне», предпочитали держать язык за зубами.

Поездка в двуколке рысью была для сеньора Турмеды приятной и успокоительной и помогала забыть тревоги и заботы. Пользуясь тем, что они только что отвезли Аделу в пансион, а стало быть, уже очутились за городом, он приказал Солеру направиться к «Маньяне». Ехать по тихой дороге, освещенной огромной луной, было легко. Они оставили огни Сабаделя слева и свернули на дорогу к Монкаде: конь нетерпеливо цокал копытами, словно рвался поскорее прибыть на место.

Было около девяти вечера, когда двуколка остановилась под дубами, где дремали еще шесть или семь экипажей. Энрик Турмеда убедился, что поблизости никого нет, и направился к входной двери. Звук колокольчика пробудил в его сердце все воспоминания о «Маньяне», ночи за ночами с противоречивым послевкусием: и горьким, потому что даже развлекался он один и не имел друзей, и сладким благодаря Тинетте.

Его вывел из задумчивости приторный аромат духов самой сеньоры Кандиды, которая из соображений порядка и разумного управления домом принимала клиентов лично.

– Добрый вечер, сеньор Каррерас! Мы вас заждались!