Однако не обходилось и без слухов сугубо «внутриполитического» свойства: традиционно наказуемых в России, так называемых, «предерзостных слов». Правда, нельзя не отметить той мягкости, с которой подходили к расследованию и наказанию таких преступлении в начале царствования Александра I. В XVIII столетии это была едва ли не самая многочисленная категория политических преступлений, пресекавшихся различными органами русского тайного розыска: тогда за самое ничтожное замечание по поводу особы императора можно было оказаться на каторге или даже на эшафоте. Нельзя сказать, что в начале царствования Александра I полиция совершенно прекратила преследование излишне «ддинноязыких», но наказания за совершенные ими преступления отличались в этот период исключительной мягкостью. Еще один из дореволюционных биографов Александра I – М. И. Богданович – свидетельствовал: «В особенности же было беспредельно милосердие государя в делах об оскорблении его самого дерзкими словами». Но это было именно милосердие. Произнесшим «предерзостные слова» выносились жесточайшие приговоры на основании архаичных законов, царь же использовал свое право миловать таковых преступников. Так, в 1819 году царское помилование спасло, например, осужденного на основании Артикула воинского за произнесение в пьяном виде «неизвестно почему» хулы в адрес императора крестьянина Тверской губернии Ермолаева от следующего приговора: «Наказать его кнутом, дав 40 ударов, вырвать ноздри, поставить повеленные знаки и сослать в каторжную работу».
Впрочем, в александровское царствование не только император, но и органы высшей полиции проявляли большую лояльность к такого рода преступникам. Так, в 1807 году прапорщица Баскакова «подала московскому викарному архиерею письмо, в коем, рассуждая о качествах, нужных государю, и правилах, коими он, по ее мнению, следовать обязан, осмелилась предложить способы к ограничению власти монаршей в России распространением прав Синода и духовенства». Налицо – состав преступления: посягательство на полноту самодержавия, которое со времен Соборного Уложения царя Алексея Михайловича каравшееся в системе русского права жесточайшим образом. Однако после проведенного по делу этой несосгоявшейся реформаторши следствия ее всего-навсего признали умалишенной, поскольку кроме откровенных нелепиц, содержавшихся в упомянутой записке, Баскакова еще и «беспокойным нравом своим расстроила мужа своего, который от огорчения начал пить», а также жестоко обращалась с крестьянами. А посему пытавшаяся стяжать лавры государственной деятельницы прапорщица была послана в суздальский Покровский монастырь «впредь до исправления». О возможном же приходе ее в здравый ум власти в Петербурге должно было уведомить местное церковное начальство.
Если раньше узникам застенков Тайной канцелярии и экспедиции часто приходилось доказывать свою невменяемость под пыткой, то теперь о раскаленные щипцах и дыбе не могло быть и речи. Болес того, для освидетельствования сумасшедших подследственных прибегали к услугам врачей. При помощи такой медицинской экспертизы удалось, например, избежать ответственности отставному генерал-майору Миницкому. В поле зрения высшей полиции он попал как автор ложных доносов на двух своих знакомых, которых он обвинил в произнесении разных нелепостей о Новосильцеве, Кочубее и даже о самом Александре I и цесаревиче Константине Павловиче. На следствии Миницкий объяснил, что после тяжелого ранения под Аустерлицем он одержим тяжелыми припадками помешательства, которые усугубляются тяжелым материальным положением его семьи. Видимо, поэтому его периодические помутнения рассудка приобрели ярко выраженный меркантильный характер. «Особливо воображалось ему, – записано в одном из следственных документов по делу Миницкого, – что он, будучи повсюду преследуем несправедливыми оклеветаниями, лишился монаршей милости в награждении полным пенсионом», однако указывалось, что отставной генерал-майор «освободясь от болезни, пришел ныне в совершенный рассудок». Этот диагноз был подтвержден специально приглашенным доктором. В результате герой Аустерлица не только не понес наказания как сочинитель ложных доносов, но и получил от Александра I столь желанную полную пенсию.
У следователей александровского времени «проходили» даже довольно простые отговорки. Так, малороссийский мещанин Варламов обвинялся в том, что, присутствуя при публичном наказании плетьми, сказал: «Государь не справедливо делает: нас наказывает, а других не наказывает». Однако ему удалось, отделаться лишь предупреждением «впредь быть осмотрительнее», поскольку он убедил столичных следователей, что говорил не о самом императоре, а о судьях, от имени императора выносивших приговор. Во всех перечисленных делах последнее слово оставалось за Александром I: все они, в конце концов, были переданы на высочайшее рассмотрение. Но если вышеперечисленные болтуны получили царское прощение, то была категория «предерзостных слов», произнесение которых Александр I не прощал никому. Император терпеть не мог, когда кто-то напоминал ему о судьбе его покойного отца или положительно высказывался о Наполеоне. Конечно, таких вольнодумцев не подвергали четвертованию, как это могло бы быть в былые времена, но и не прощали. В 1808 году петербургским военным губернатором был получен донос от немки служанки Ангельн на свою бывшую хозяйку генеральшу Турчанинову. Последняя будто бы «сказывала, что должна быть скоро совершенная революция … Уверяла, что революция последует в Крещение, и только ожидают, чтоб вышел манифест, а какой не объяснила». В доказательства правоты своих слов Турчанинова говорила, что правление Александра I уже подошло к концу, «и это также точно известно, как и в конце царствования императора Павла» (!). По делу были проведены очные ставки самим сенатором А. С. Макаровым, бывшим обер-серетарем Тайной экспедиции, но они «кроме взаимной ненависти, которая простиралась до явной брани, ничего существенного к… делу принадлежащего не открыли». Вообще же скорее всего нужно предположить, что генеральша стала жертвой обычного оговора, но высочайше утвержденное решение Комитета охранения общей безопасности, проводившего следствие, было неутешительным. В приговоре отмечалось, что «произведенное по сему извету следствие и не представляет ничего такого, что бы совершенно обличало г-жу Турчанинову», но тем не менее генеральша была выслана из столицы в остзейские губернии.
Еще одной интересной чертой организации российской высшей полиции, проявившейся именно в описываемый период, стала своеобразная страусиная позиция Александра I. Зачастую, санкционируя de facto создание какой-либо региональной агентурной сети, мини-спецслужбы, император отказывался формализовать ее деятельность, признать ее de jure. Весьма характерным здесь можно считать пример Москвы. Любопытный проект организации тайной полицейской службы во второй столице Российской империи сохранился в фонде Особенной канцелярии министр полиции. История создания этого документа ясна из приложенного к делу отношения московского военного губернатора Т. И. Тутолмина к министру внутренних дел Кочубею от 4 февраля 1807 года «По возвращении моем из Санкт-Петербурга, – говорится в документе, – я принял меры к учреждению Сокровенной в Москве полиции… Но как способ заимствования надобных на издержки по сей части денег от несостояния полного по штату комплекта, подчиняясь общим порядком форме публичного отчета, покажет неизбежно путь к догадкам во вред действию полиции сокровенной, а незанятие мест полицейских сберегая на секретное употребление сумму, попрепятствует повсеместному открытому наружной полиции надзору, то и нашелся я в необходимости … сделать примерное о полицейской секретной экспедиции положение, которое представляя у сего, Ваше Сиятельство покорнейше прошу: поднесть оное на высочайшее Государя Императора Благоусмотрение, и испросить особую на сие употребление сумму».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
