Потом он нахмурился так, как, я слишком хорошо знала, хмурятся врачи. Что-то было не совсем в порядке. Годы постоянных обследований научили меня различать части собственной внутренней анатомии, скрытые в лабиринте чёрных, серых и белых пикселей. И когда Дэйв чуть сильнее надавил датчиком на мой увеличивающийся живот, я легко различила чёрное пятно околоплодных вод. А на его фоне — серо-белые, отчётливые очертания головы и туловища.
Прежде чем я смогла выразить свои чувства чем-то более красноречивым, чем сдавленное всхлипывание, Дэйв сдвинул датчик немного выше, и на экране появилась ещё одна, менее отчётливая фигура.
— Нет, этого, блядь, не может быть… — выдохнула я.
— Что ж, у жизни странное чувство юмора, — сухо заметил Дэйв, но без тени привычной шутливости. — Размеры обоих соответствуют сроку, и…
Комнату наполнил звук, похожий на быстрый топот копыт скачущих антилоп.
— У нас два сильных, здоровых сердцебиения. Боюсь, на этом хорошие новости заканчиваются.
Вздохнув, он отложил датчик и протянул мне полотенце, чтобы вытереть гель.
— После операции мне сказали, что я не должна вынашивать нескольких детей сразу, — я опустила рубашку и выпрямилась. — Что стенка матки слишком слаба в слишком многих местах.
Убрав прядь рыжевато-русых волос с тёплых карих глаз, Дэйв взял мою руку в обе свои.
— Как я уже сказал, это не моя специализация. Но с такой оценкой я полностью согласен. Учитывая все обстоятельства, риск разрыва матки высок.
Я сглотнула в тщетной попытке проглотить ледяной ком, образовавшийся в горле.
— Ещё мне сказали, что, хотя естественные роды для меня возможны, это может оказаться не самым безопасным вариантом.
Дэйв кивнул.
— Кесарево — золотой стандарт для любой женщины, перенёсшей настолько сложную операцию на матке. Обычно рисковать с естественными родами не стоит. Мне жаль, Ренни.
Я фыркнула, покачав головой.
— Ничего страшного, поверь, после всего пережитого мне неважно, через какую дырку они появятся на свет, — сказала я пронзительным голосом. — Но что мне теперь, блядь, делать?
Высвободив ладонь из его рук, я раздражённо развела руками, указывая на призрачную пустоту вокруг нас.
— Я бы рекомендовал постоянное наблюдение, в идеале примерно с двадцать пятой недели беременности, и плановое кесарево примерно на тридцать шестой, если матка выдержит до этого срока.
— То есть лежать в больнице? Десять недель?
Я уставилась на него, рот сам собой открывался и закрывался, словно у рыбы, выброшенной на берег.
— Ренни, я знаю, что после всего пережитого ты боишься больниц, но…
— Дэйв, сейчас не об этом! Мы с Эйнаром должны уехать весной, иначе наши жизни окажутся в опасности! Ты же знаешь! Как, по-твоему, я должна одновременно лежать здесь в больнице и ехать в Исландию?
Соскользнув с кресла для УЗИ, я принялась расхаживать по комнате, мысленно ругаясь. Дыхание стало таким частым и поверхностным, что казалось, будто воздух совсем не поступает в лёгкие.
— Ренни, притормози. Я тебе всё упрощу, — схватив меня за плечи, Дэйв остановил меня. — Вот, — он развёл руками, указывая на всё здание. — Эта больница ещё очень, очень долго не будет готова к полноценному приёму пациентов. В Бастии дела лучше, но ресурсов едва хватает, а тебе туда нельзя из-за Сантини. На Корсике для тебя нет больницы, — медленно и с нажимом произнёс он, не сводя глаз с моего лица.
— Да уж, это всё сильно упрощает, огромное спасибо! — усмехнулась я, голос гремел от неприкрытого сарказма.
— Упрощает. Потому что у тебя остаётся только один возможный выход.
— Да?
— Уезжать как можно скорее. И направиться в Лозанну, в Швейцарию. Сейчас там самая обеспеченная специалистами и оборудованием больница в Европе. Вот и всё. Это даже вполне вписывается в ваши планы, разве нет?
Я задумалась, прикусывая нижнюю губу, пока во рту не появился металлический привкус.
— Пожалуй, — наконец согласилась я. — Гибралтар перекрыт, так что нам в любом случае пришлось бы пересекать материк. Разница лишь в том, что мы на какое-то время задержимся в Швейцарии…
— Именно, — Дэйв ободряюще улыбнулся мне. — А оттуда вы отправитесь дальше уже семьёй из четырёх человек. И мы с Кевином поедем с вами.
Теперь настала моя очередь широко ему улыбнуться.
— Правда?
— Когда я видел Паоли в последний раз, он сообщил мне, что в Лозанне теперь можно получить медицинское образование. Мы с Кевом наконец сможем стать настоящими врачами. Так что мы едем с вами, и я смогу быть рядом на протяжении всего пути. Уверен, Эйнар будет в восторге.
Тогда Дэйв наконец рассмеялся, и, как ни невероятно, я тоже.
Прохладный ветер начала марта налетает на меня, когда мы выходим на улицу, резко возвращая в настоящее. У Эйнара небольшой, но тяжёлый рюкзак, а в одной руке он несёт чёрную дорожную сумку, другой придерживая меня за поясницу. Мы идём к вокзалу, где припаркованы наша серебристая «Мазда» и остальные машины. Хельга и Эмма уже ждут там с чемоданами. Вскоре к нам присоединяются Микки и Сирил со своими сумками. Последней приходит Лора с рюкзаком за спиной, едва ли не больше неё самой.
Я оглядываю тихую деревню. Из всех видимых окон светится лишь одно, и оно не в том домике, где Моника живёт со своим новым мучителем. Если повезёт, он даже не проснётся. Пока нам ничто не мешает.
Я делаю глубокий, прерывистый вдох и, оглянувшись, в последний раз задерживаю взгляд на сонном розовом вокзале, стараясь навсегда запечатлеть этот образ в памяти.
Проехав всего несколько минут, мы останавливаемся посреди леса, и мужчины вытаскивают из укрытия парусную лодку. Судно закреплено на прицепе, который они цепляют к машине, всё это время обильно потея и ругаясь на нескольких языках. Затем мы едем дальше.
Я просыпаюсь на рассвете как раз в тот момент, когда Эйнар останавливает серебристую «Мазду» на дороге у пляжа. Здесь заметно теплее, воздух благоухает ранней весной, её присутствие почти осязаемо.
— Доброе утро, солнышко, — Эйнар открывает мне дверцу. — Готова отплыть навстречу нашей новой жизни?
— Ещё бы.
С его помощью мне удаётся выбраться из машины, пусть и неуклюже. Ступни утопают в песке. Выпрямив спину, я оглядываюсь. Дэйв и Кевин машут мне, отцепляя свой прицеп с лодкой. Неподалёку стоит девушка Рассела, Джулия, с их маленьким сыном на руках и смотрит, как Расс выгружает сумки. Я подхожу к ней, влажный песок хлюпает под каждым шагом. Лёгкий ветерок доносит до меня первозданный запах соли и водорослей.
— Привет, Джулия, — я шевелю пальцами перед малышом у неё на руках, от моего приветствия он замирает, широко раскрыв глаза.
Общаться с молодыми матерями и их маленькими детьми стало значительно легче с тех пор, как я узнала, что скоро присоединюсь к ним, причём не с одним, а сразу с двумя собственными малышами. Правда, небольшая часть прежней зависти и чувства неполноценности осталась, словно вросший осколок пули, оставленный гноиться в ране. Им было проще. Им не пришлось ждать столько лет в неизвестности. Им не нужно было так бояться во время беременности. Они доверяли своему телу, а я не могу. Но боли это больше не причиняет.
— Привет, Ренни, — Джулия окидывает меня взглядом. — Господи, ты уже почти такая же большая, какой я была на последнем месяце, бедняжка! Как ты?
— Да ты знаешь, — пожимаю я плечами. — Всё время устаю. Равновесия никакого, куда ни пойду — всё сшибаю. Но чувствовать, как они шевелятся, — это невероятно. Две настоящие человеческие жизни растут внутри меня.
— О-о-о, — она освобождает одну руку и поглаживает моё плечо. — Мы с Рассом безумно рады за вас обоих. Держу пари, Эйнар на седьмом небе?
