Уголок рта у Марты дрогнул.
Аста судорожно сглотнула.
— Она узнает…
— Кто именно? — тихо спросил Рейнар из тени.
Женщина вздрогнула всем телом.
— Не сейчас, — резко сказала Алина, даже не оборачиваясь. — Или вы очень хотите допрашивать труп?
— Вы повторяетесь.
— Потому что вы не всегда понимаете с первого раза.
На этот раз тишина после её слов вышла уже совсем неприличной.
Мира замерла с полотном в руках.
Марта фыркнула себе под нос что-то одобрительно-грязное.
А Рейнар, к её неудовольствию, не вспылил.
— Хорошо, — сказал он.
Просто хорошо.
И это было ещё хуже.
Потому что он снова дал ей вести.
Алина закончила перевязку, влила Асте в рот по капле тёплый отвар, проверила зрачки, грудь, живот. Нора, лёгочница, Аста, люди в часовне, пустые амбары, пристань ниже по реке, магия дома, Волчий лес. День распух до размеров недели.
— До утра она не для длинных разговоров, — сказала Алина. — Если повезёт, к рассвету голова станет яснее. Если не повезёт — вы всё равно ничего разумного не услышите. Тарр, у двери двое. Но не те, кто храпят стоя.
— Понял.
— И никого, кроме меня, Марты и Миры.
Рейнар медленно оттолкнулся от стены.
— А меня?
Алина повернула голову.
Очень зря.
Потому что он стоял теперь ближе, и в таком свете — лампа, тень, усталость после леса, злость, задвинутая куда-то глубоко под кожу, — выглядел не как генерал. Как беда, которую хочется потрогать и от которой надо бежать.
— Вас, — сказала она чуть тише, чем собиралась, — если не будете путать допрос с казнью.
Он смотрел несколько секунд.
Потом кивнул.
И вышел первым.
Когда дверь за ним закрылась, Мира тихо выдохнула.
— Миледи…
— Не начинай.
— Я ничего.
— Вот и прекрасно.
Но сама Алина прекрасно понимала, что в комнате осталось после него. Не страх. Не только. И это бесило.
Очень.
К утру Бранное не спало.
Часовня дышала отварами и кашлем. В большом доме люди таскали книги, муку, вёдра, дрова. В деревнях уже знали, что новая хозяйка ночью вернулась из Волчьего леса с раненой швейкой и каким-то “страшным золотым светом на руке”.
Прекрасно.
Слухи — самый быстрый транспорт на земле.
Она успела поспать не больше часа, сидя прямо на лавке у окна в маленькой комнате рядом с аптекой. Проснулась от того, что шея затекла, а Мира осторожно трясла её за плечо.
— Миледи… миледи, там староста с книгами. И Марта зовёт к Норе. И ещё…
— И ещё небо не рухнуло? — хрипло спросила Алина.
— Пока нет.
— Тогда живём.
Она встала, умылась ледяной водой и уже через четверть часа стояла над столом в бывшей трапезной часовни, разбирая хозяйственные книги Бранного.
Тут-то настоящая беда и показала зубы.
Не просто пустые амбары. Не просто гнилой овёс. Долги. Старые, многослойные, красиво прятанные под графой “вынужденные зимние расходы”. Проданный лес. Недоучтённая соль. Исчезнувшее масло. Пошлина за перевоз, которую почему-то платили трижды в год, будто по реке тут ходили не лодки, а золотые дворцы. И самое мерзкое — земля.
Три дальних поля были в книгах помечены как “временно выведенные из оборота из-за болотного затопления”. Староста, стоявший напротив и теребивший шапку, на этой строчке сплюнул себе под ноги.
— Врут, миледи. Поле не топило третий год. Его Шевьен “выводил”, чтоб налог меньше шёл в книги, а зерно потом мимо амбара.
Вот и всё.
Красота.
— Кто возил? — спросила Алина, не поднимая глаз.
— Люди с пристани.
Она медленно подняла голову.
— С какой именно?
Староста замялся.
— Старой, миледи. Ниже по реке. Там, где нынче уж никто не живёт… официально.
Официально.
Прекрасное слово для мест, где цветёт всё самое грязное.
Связь сомкнулась так плотно, что даже на секунду стало почти смешно.
Пустые амбары. Долги. Пристань. Илара. Вейра. Бранное не просто сделали ссылкой. Его превращали в узел — грязный, дальний, удобный для тихого вывоза всего, от зерна до женщин.
— Лайм, — сказала Алина.
Конюх, торчавший у двери, тут же вскинул голову.
— Да, миледи?
— Мне нужен полный список лодок, ходивших мимо Бранного за последние полгода. Кто грузил, кто встречал, кто брал людей с пристани и кто делал вид, что этого не видел.
— К вечеру будет.
— К полудню.
— К полудню, — мрачно согласился он.
Вот так.
Работа пошла уже не волной.
Армией.
К середине дня аптеку у старого креста невозможно было узнать.
Дара развернула вторую линию котлов. В пристройке уже сушились первые пучки лесной лёгочницы. Мира завела две книги — больных и запасов. Марушка, ещё вчера смотревшая на Алину с осторожной деревенской недоверчивостью, теперь стояла рядом и без напоминаний разводила баб по тяжести состояния: роженицы налево, дети с жаром направо, мужики “которые и так дойдут” — в хвост.
На крыльце поставили бочку с кипячёной водой и ещё одну доску: “Сначала вода. Потом жалобы.”
Люди смеялись, но пили.
Умные.
Почти.
Дети перестали сновать без дела — Мира раздала двоим старшим корзины и приказала собирать чистые тряпки, а не лезть под ноги. Староста притащил из деревни троих ещё крепких мужиков чинить забор у амбаров. Даже маленький двор перед часовней будто расправился, когда из него выгребли старый мусор, поставили новый стол под приём и повесили первые связки трав не для красоты, а по делу.
И вот среди всего этого — котлов, благодарных баб, кипящей воды, книг, двора, который с каждым часом всё меньше походил на обречённое место, — Рейнара не было.
С утра он исчез.
С Тарром и половиной людей.
Не предупредив её, куда именно, только оставив у дверей двоих стражей и короткую, сухую фразу, переданную через Миру: “Не уходите к реке без меня.”
Прекрасно.
Можно подумать, она каждый день развлекается побегами на подпольные пристани до обеда.
И всё же отсутствие его ощущалось странно.
Не пустотой.
Хуже.
Словно в доме исчез один постоянный источник напряжения, и от этого всё вокруг стало легче дышать, но сама она — настороженнее.
Очень глупо.
Очень.
— Миледи, — окликнула её Дара. — Этот мальчишка опять пришёл за порошком для матери, а сам третий день голодный. Я его убью от заботы.
— Не убьёшь, — ответила Алина машинально. — Дашь ему миску бульона и половину лепёшки. И скажешь, что это лекарство от дурной матери, которая шлёт ребёнка натощак.
— Это уже моя любимая часть вашей медицины.
К полудню пришла первая настоящая благодарность, которая весила больше слов.
Из дальней деревни привезли тележку с мёрзлой капустой, двумя мешками репы и старым, но целым рулоном льна.
— От баб, — сказал староста, неловко переступая на пороге часовни. — Сказали, если миледи и дальше собирается нас лечить и ругаться так, будто мы ей родные, то хоть не с пустыми руками.
Алина даже не сразу нашла, что ответить.
Потому что это было не про вежливость.
Не про страх перед хозяйкой.
Про признание.
Опасная вещь.
Очень.
— Возьмём, — сказала она наконец. — Но не за “лечить”. За то, что у меня теперь есть чем кормить детей с кашлем.
Староста кивнул так серьёзно, будто они только что заключили не сделку, а договор на выживание.
В середине дня Нора впервые проспала больше часа без дёрганья и бреда.
Аста открыла глаза яснее и, выпив почти полную кружку бульона, прошептала уже внятно:
— Пристань не одна… там снизу сарай на сваях… и домик смотрителя… если увидят мужчин в форме, её уведут в воду…
Вот это уже было похоже на полезную правду.
Алина записала всё сразу.
И тут же выругалась себе под нос, потому что Рейнара всё ещё не было.
— Миледи, — осторожно сказала Мира, заметив это. — Вы злитесь?
— Я работаю.
— Это я поняла. А злитесь?
