Девять изб - Бова СанаА

Он медленно пошёл по этому следу, и каждый шаг отзывался в воздухе каким-то особенным звуком, не столько слышимым, сколько чувствуемым кожей. Воздух будто становился плотнее там, где следы были особенно чёткими, и это странное давление не имело ни источника, ни объяснения. Михаил осторожно присел у стены, глядя на горшки: грубые, местами с трещинами, но ни один не был покрыт пылью, что само по себе странно для дома, где, казалось бы, никто не живёт.

Он потянулся к ближайшему, и пальцы на мгновение задержались на краю холодной, чуть влажной глины. Горшок оказался тяжелее, чем он ожидал, и, когда он сдвинул его, доски пола под ним застонали, открывая тонкую, едва заметную щель. Из этой щели, как из рта, тянуло холодом – не сквозняком, а особым холодом, как бывает под землёй, где воздух неподвижен и древен. В запахе было что-то сладковато-прелое, как от старой травы, пролежавшей в темноте несколько сезонов, и вкрадчиво-горькое, как дым от полусгоревшей травяной связки.

Михаил наклонился ближе, вслушиваясь. Из щели доносился ритмичный звук – тихий, едва различимый, но настолько упорядоченный, что его нельзя было принять за случайный скрип дерева или капание воды. Это было похоже на биение сердца – глухое, размеренное, с какой-то собственной логикой, как будто внизу жила сущность, не спешащая и не нуждающаяся в свете. Он задержал дыхание, пытаясь уловить нюансы звука, и вдруг понял, что на краю этого ритма едва заметно, почти неслышно, пробивается мелодия – женский напев, такой тихий, что слова в нём растворялись, оставляя только дрожащую нить мотива.

Стоя у стены, Михаил пытался убедить себя, что странный ритм, исходящий из-под пола, – всего лишь иллюзия, игра воображения, усиленная тишиной старого дома. Но чем дольше он вслушивался, тем сильнее убеждался, что там, внизу, существует нечто, живущее по своим законам и не нуждающееся в зрителях. Биение – глухое, размеренное вдруг переплелось с тонким дрожащим звуком, похожим на дыхание, которое переходит в мелодию. И эта мелодия была пугающе знакома.

Сначала он подумал, что ему кажется. Мотив был едва уловим, словно пел кто-то, прижимая ладонь к губам, чтобы звук не вышел наружу. Но с каждой секундой песня становилась отчётливее, набирая странную, почти завораживающую силу. Она текла, как ручей, проходящий под землёй – слышишь его, но не видишь, и лишь по изменению звука камней догадываешься о его глубине.

Это была купальская песня. Михаил вспомнил её не по словам, их он всё ещё не мог разобрать, а по ритму, по переливам, по той древней, ещё дохристианской интонации, где каждый звук был не просто частью мелодии, а заклинанием. Когда он был ребёнком, в его родном городе устраивали фольклорные фестивали, и однажды, в летний вечер, он слышал, как женщины в длинных сарафанах водили хоровод вокруг костра, напевая что-то похожее. Тогда ему показалось, что в этих голосах есть что-то запретное, как будто он случайно подслушал разговор, адресованный не людям, а чему-то большему.

Здесь же, в этой глухой избе, песня звучала так, словно она не прерывалась веками, просто иногда становилась тише, уходя глубоко в землю, чтобы вновь подняться, когда к ней склонится ухо чужака.

Он присел на корточки, осторожно прижимая ладонь к полу. Дерево было холодным, но не мёртвым, наоборот, оно отдавало лёгкой, но ощутимой вибрацией, и эта дрожь совпадала с ритмом напева. Михаил поймал себя на странном желании постучать в ответ, словно проверяя, отзовётся ли кто-то из темноты.

Он даже поднял руку, но тут же замер, осознав, что не знает, что именно может отозваться. Песня изменилась, в ней появилась низкая, почти басовая нота, и теперь она уже не была женской в привычном понимании. Это был многоголосый хор, в котором то и дело проступали голоса, не похожие на человеческие – слишком глубокие, слишком тягучие.

Михаил вдруг вспомнил слова из старого этнографического сборника, который он читал в университете: «Голос земли – это не просто эхо. Это дыхание тех, кто в ней остался». Тогда он посмеялся над романтизмом старых авторов. Сейчас же смех казался невозможным.

Он выпрямился, но звук продолжал держать его, словно невидимая нить тянулась от пола к его груди. Михаил закрыл глаза и представил, что под ним – не пустота, не подвальное пространство, а огромная каменная зала, заполненная холодным светом, в центре которой стоят женщины с длинными косами, опущенными до самой земли, и поют, глядя вверх, сквозь толщу почвы.

В тот момент он почти поверил, что, если снять доски, он увидит их. Но вместе с этим пришло и другое ощущение – что они и так его видят, даже сквозь землю, и их взгляд куда острее любого луча света.

Он не успел оторваться от пола, когда дверь за его спиной тихо, но протяжно скрипнула. Звук этот был резкий, слишком земной на фоне зыбкого напева из-под пола, и оттого ударил по нервам сильнее, чем должен был. Михаил резко выпрямился и обернулся.

В проёме стояла Агафья. В руках у неё был тяжёлый кувшин молока, холодного, с мелкими пузырьками на поверхности. Она держала его без видимых усилий, но так, будто кувшин – это не просто еда, а часть какого-то обряда, который нельзя прервать.

– Трогал? – спросила она без приветствия, и взгляд её был направлен не на него, а на печь, где сидела кукла.

– Что? – он попытался сохранить спокойствие, но тон его вышел чуть выше обычного.

– Куклу, – уточнила она, переводя взгляд на него. – Трогал?

Михаил замялся всего на миг, но всё же покачал головой.

– Нет.

Она кивнула, но в этом кивке не было одобрения, только констатация: значит, пока ещё не нарушил.

– Хорошо, – сказала она тихо, но так, что в её голосе слышалось не облегчение, а приказ самому себе – запомнить этот момент. – Её нельзя тревожить. Пока она молчит.

Он хотел спросить, кто «она» – кукла или кто-то, поющий под землёй, но не стал. Было чувство, что вопрос не только останется без ответа, но и сделает что-то ненужное явным.

Агафья поставила кувшин на стол, рядом с ним положила кусок чёрного хлеба и, не садясь, обошла комнату. Её взгляд не задерживался на мелочах, но каждое движение головы, каждый шаг были словно проверкой: всё ли на месте, всё ли в тишине. Когда она проходила мимо Михаила, он уловил лёгкий запах – смесь полыни, печного дыма и чего-то смолистого, как от старой свечи.

Она снова остановилась у печи, склонившись к кукле. И тут Михаил понял, что её взгляд, не просто осмотр, а прямой контакт. Агафья смотрела так, будто перед ней стоял живой человек, с которым она разговаривает без слов. И в этом молчаливом разговоре было что-то странно обоюдное, он почувствовал, как воздух в избе становится плотнее, и сам поймал себя на том, что задержал дыхание.

– Спит, – наконец сказала она, не отрывая взгляда. – И пусть спит.

Потом медленно выпрямилась и подошла к двери. Перед самым уходом бросила через плечо:

– Закрой за собой. И сюда больше не заходи без моего слова. Пока солнце в зените, они спят, но ты ведь архитектор, должен знать, что есть дома, которые строили не для жизни.

Она не ушла сразу. Уже взявшись за дверную скобу, Агафья, словно передумав, обернулась и посмотрела на него. Это был не взгляд, подаренный ради вежливости, а тот, после которого понимаешь – сейчас скажут что-то, чего лучше было бы не знать, но отказаться уже нельзя.

– Ты думаешь, это просто тряпки и нитки? – её голос звучал тихо, но в нём была та тяжесть, которая вытягивает из человека внимание, как мороз – тепло из пальцев. – У нас в каждой избе своя кукла. Но не простая. Волосы у них настоящие. Не парики, не конский хвост. Настоящие. И принадлежат они тем, чьё сердце ещё бьётся, только не в груди.

Михаил, не сразу поняв, что она имеет в виду, всё же почувствовал, как слова задели в нём что-то хрупкое.

– Сердце? – повторил он. – Вы хотите сказать…

– Я не хочу ничего сказать, – перебила она резко. – Я тебе говорю, как есть. В каждом доме – своя сестра. Девять их было, и каждая оставила волосы здесь. Чтоб дух не распался и не ушёл в землю.