Заветы - Этвуд Маргарет

На обед давали все те же сэндвичи, а один раз – под моросью – морковные палочки.

– Ничто не сравнится со сбалансированным рационом, – сказала Анита.

В основном мы с ней старались садиться рядом и спать вблизи друг от друга. До того мы не дружили, она была просто коллегой, но теперь меня утешало одно лишь зрелище знакомого лица – лица, воплощавшего мои прежние достижения, мою прежнюю жизнь. Мы с ней, можно сказать, прикипели друг к другу.

– Ты была просто классной судьей, – на третий день шепнула мне она.

– Спасибо. Ты тоже, – шепнула я в ответ.

Мороз по коже от этого была.

Про остальных из нашего сектора я толком ничего не узнала. Кое-какие имена. Названия фирм. У некоторых фирмы занимались семейным правом – разводы, опека над детьми и так далее, – и если женщины объявлены врагами, я понимала, отчего забрали этих адвокатесс; но оформление сделок по недвижимости, судебная защита, жилищное или корпоративное право тоже не спасали. Сочетание юридического образования и матки было смертоносно само по себе.

Казни проводили после обеда. Тот же спектакль – приговоренных в повязках выводили на середину поля. Со временем я стала подмечать больше деталей: некоторые еле переступали ногами, некоторые были почти без сознания. Что с ними творилось? И почему именно их обрекли на смерть?

Тот же самый мужчина в черном мундире резонерствовал в микрофон: «Господь превозможет!»

Затем выстрелы, и падение, и обмякшие тела. Затем уборка. За трупами приезжал грузовик. Хоронили их потом? Сжигали? Или чересчур много возни? Может, просто свозили на свалку и оставляли воронам.

На четвертый день появилось разнообразие: трое из расстрельного взвода были женщины. Не в деловых костюмах, а в длинных бурых одеяниях, похожих на банные халаты, в платках, завязанных под подбородками. Тут мы оживились.

– Чудовища! – шепнула я Аните.

– Как они могут? – шепнула она в ответ.

На пятый день в расстрельном взводе было пять женщин. Вдобавок случился переполох, когда одна из них, вместо того чтобы целиться в женщин, развернулась на месте и пристрелила одного мужчину в черном мундире. Ее мигом забили дубинками и изрешетили пулями. На трибунах хором ахнули.

«Ага, – подумала я. – Тоже выход».

Днем в нашу группу адвокатов и судей добавляли новых женщин. Количество, однако, не менялось: каждую ночь кого-нибудь уводили. Женщины уходили по одной, с флангов зажатые двумя охранниками. Куда и зачем их ведут, мы не знали. Ни одна не вернулась.

На шестую ночь похитили Аниту. Все произошло очень тихо. Иногда те, за кем приходили, кричали и противились, но Анита не стала, а я, к стыду моему, все проспала и не видела, как ее стерли. Проснулась по утренней сирене, а Аниты просто не было.

– Очень жалко, что так вышло с вашей подругой, – шепнула мне одна добрая душа в очереди к клокочущим туалетам.

– Мне тоже, – шепнула я в ответ.

Но я уже крепилась в ожидании того, что почти наверняка предстояло. «Жалей не жалей, проку не будет, – сказала я себе. – За годы – за многие годы – истинность этого умозаключения подтвердилась не раз».

На седьмую ночь настал мой черед. Аниту изъяли беззвучно, и деморализовало само это безмолвие: казалось, можно исчезнуть – и никто не заметит, даже звуковой ряби не останется; но мне удалиться тихой сапой не полагалось.

Разбудил меня тычок сапога в бедро.

– Заткнись и подъем, – гавкнул кто-то.

Не успела я толком проснуться, как меня вздернули на ноги и поволокли. Со всех сторон доносилось бормотание, и один голос сказал: «Не надо», – а другой сказал: «Бля», – а третий сказал: «С Богом», – а четвертый сказал: «Cuídate mucho»^[38].

– Я прекрасно умею ходить сама, – сообщила я, что ни в малейшей степени не подействовало на две руки, с двух сторон державшие меня за плечи. Вот и конец, подумала я: сейчас меня расстреляют. Нет, погоди, поправилась я: расстреливают-то днем. Идиотка, возразила я себе: расстрелять могут где угодно и когда угодно и вообще расстрел – не единственный способ.

Все это время в душе моей царил покой, во что затруднительно поверить, и даже я сама больше не верю: в душе царил не просто покой – в душе царил мертвый штиль. Пока я считала, что уже мертва, что заботы земные меня больше не касаются, сносить все это было легче.

Меня провели коридорами, затем черным ходом наружу – и в машину. Не фургон на сей раз – «Вольво». Обивка заднего сиденья мягкая, но прочная, кондиционер – как первый вздох в раю. Увы, свежесть воздуха напомнила мне об ароматах, которыми успела обзавестись я сама. Тем не менее я наслаждалась роскошью, хотя меня и сплющивали между собою два охранника, а оба они были корпулентные. Оба молчали. Я была просто тюком, который надо перевезти.

Машина остановилась перед отделом полиции. Отделом полиции он, впрочем, больше не был – табличку занавесили, а на двери нарисовали знак: глаз с крылышками. Эмблему Очей, хотя я этого еще не знала.

Мы взошли по ступеням – двое моих провожатых шагали широко, я спотыкалась. Ноги ныли: лишь тогда я заметила, до чего отвыкли они от ходьбы, а также до чего изуродованы и изгвазданы мои туфли, вымокшие, засохшие и пропитанные всевозможными субстанциями.

Мы шли по коридору. Из-за дверей кабинетов доносилось баритоновое бормотание: навстречу спешили мужчины, обряженные так же, как мой эскорт, – глаза вдохновенно горят, голоса рассыпают стаккато. Мундиры, погоны, блестящие нагрудные знаки вообще выпрямляют спину. У нас тут никто не сутулится!

Мы свернули в один из кабинетов. Там за широким столом сидел человек, слегка походивший на Санта-Клауса: пухлый, седобородый, розовощекий, нос вишенкой. Он просиял мне улыбкой:

– Можете присесть.

– Благодарю, – ответила я.

Не то чтобы мне предоставили выбор: двое моих спутников поместили меня в кресло – под локтями подлокотники – и прикрутили пластиковыми шнурами. После чего удалились, тихонько прикрыв за собою дверь. У меня создалось впечатление, что выходили они задом, словно пред неким древним царственным божеством, но дверь была за спиной, и мне было не видно.

– Я должен представиться, – сказал человек за столом. – Я Командор Джадд. Сын Иакова.

Так мы повстречались впервые.

– Кто я, вам, вероятно, известно, – ответила я.

– Совершенно верно, – любезно улыбнулся он. – Прошу извинить за неудобства, которые выпали на вашу долю.

– Ничего страшного, – сказала я, не дрогнув лицом.

Не шути с теми, кто располагает над тобой абсолютной властью, – это глупо. Они этого не любят: им кажется, ты не постигаешь всей полноты их власти. Ныне, придя к власти сама, я не поощряю дерзости в подчиненных. Но тогда я была беспечна. С тех пор-то разобралась.

Его улыбка испарилась.

– Вы возносите хвалы Господу за то, что живы? – спросил он.

– Ну… да, – сказала я.

– А вы возносите хвалы Господу за то, что созданы женщиной?

– Видимо, – сказала я. – Никогда об этом не думала.

– Не уверен, что вы благодарны Господу сполна.

– Что значит «сполна»? – спросила я.

– Что вашей благодарности хватит, дабы сотрудничать с нами, – сказал он.

Я упомянула, что у него были узенькие прямоугольные очочки? Их он снял и принялся разглядывать. Без очков глаза у него были не так улыбчивы.

– Что значит «сотрудничать»? – спросила я.

– Да или нет?

– Я училась на юриста, – сказала я. – Я – судья. Я не подписываю пустые бланки.

– Вы, – сказал он, – больше не судья. – И нажал кнопку селектора. – Палата «Исполать», – сказал он. А затем мне: – Будем надеяться, вы научитесь благодарности. Я буду молиться о таком исходе.

Так я и очутилась в палате «Исполать». Прежде «Исполать» была одиночной камерой предварительного заключения, шага четыре на четыре. Там была полка вместо шконки – впрочем, без матраса. Там было ведро – я мигом заключила, что оно предназначено для отходов человеческого организма, поскольку таковые отходы в нем еще содержались, о чем свидетельствовал запах. Некогда в «Исполати» имелась лампочка, но ее больше не было – остался лишь патрон, да и тот не работал. (Конечно, спустя время я сунула туда палец. Вы бы тоже сунули.) Свет поступал только из коридора, через щель, в которую вскоре протиснулся неизбежный сэндвич. Такие были на меня планы: чтоб я грызла сэндвич и локти во тьме.