Год без лета (СИ) - Чайка Дмитрий

Правый фланг, где стояли отряды царей Арголиды, выпустил из своих рядов две сотни колесниц. Этот вид войск умирает, но парни старой закалки на спину коня лезть не желают. Ни доспеха у них подходящего нет, ни лошадей нормальных, ни должной выучки. А тут любо дорого! Две лошадки размером с датского дога тащат невесомую, прозрачную повозку на четырех спицах, где начищенным до блеска самоваром сияет знатный аристократ в дедовом доспехе-колоколе. Он выставил перед собой длиннейшее копье, в работе с которым обгоняет ранние модели машинки Зингер. Даже я смотрю на такого воина с уважением. Искуснейшие возницы маневрируют по полю, превратив правильное сражение в привычный микенский балаган. Правый фланг вот-вот рассыплется и станет ареной индивидуальных схваток.

— Тьфу! — не выдержал я такого непотребства. — Идиоты! Сейчас ведь ваши сиятельные задницы придется вытаскивать.

Поле под горой Крисы превратилось в кипящий котел. В центре бесновался облитый чешуей доспеха царевич Муваса, вокруг которого снопами падали изрубленные люди. На левом фланге билось ополчение Беотии и Афин, которое худо-бедно усвоило правильный строй. А вот микенцы начали гнуться. Молодецкий наскок аристократии на колесницах закончился ожидаемо. Они перетоптали копытами и перекололи копьями несколько сотен человек, и по их понятиям, они уже победили. Ан нет. Безразмерная утроба иллирийского войска выплеснула замену павшим бойцам, и микенцы начали сдавать. Поди-ка поманеврируй на заваленном телами поле, когда в тебя летят камни. Причем в основном не в тебя, а в твоего возницу и в коней.

Колесницы увязли в свалке, аристократы спешились и начали рубиться с врагом, но исход был уже ясен. Их сейчас начнут сминать, ведь за спиной колесничих точно такие же полуголые мужики с копьями, как и те, что сейчас накатывают на них.

— Плюмбаты! — скомандовал я, и рой колючек со свинцовыми грузами взмыл над полем и упал вниз, пронзая тела, ломая кости и пробивая черепа.

— На правый фланг! — скомандовал я, и легионеры, метнувшие по пять плюмбат, пошли в место будущего прорыва. Там кое-где фронт истончился, превратившись в жидкую линию. Воины идут, достав короткие железные мечи, не гладиусы, скорее лангсаксы. Лить из бронзы гладиусы для рядового состава слишком дорого.

— Тарис, ты с конницей здесь остаешься, — скомандовал я зятю. — У тебя всего пара сотен, поэтому в бой без нужды не лезь. Ударишь только тогда, когда наш центр посыплется, или когда они побегут.

— А когда они побегут, государь? — спросил меня Тарис.

— Скоро, — ответил я и некультурно ткнул пальцем вдаль. — Посмотри на гору!

* * *

— Пошел! Пошел! Пошел!

Трибун Сардок орал так, что на его шее набухли вены толщиной в палец. Легионеры лезли вниз со стены, спешно строясь в кулак. Тут остался отряд иллирийцев, который прикрывает Крису со стороны Дельф. Но он небольшой, и все его попытки помешать разбиваются о град камней и стрел, что пускают в них со стены. Этот шквал и позволил легионером Сардока построиться, дать два залпа пилумов, а потом опрокинуть охрану лагеря и втоптать их в землю. В узком ущелье когорта легионеров совершенно неуязвима. Она просто перерезала отважных до безумия северян, сделав это с эффективностью и равнодушием промышленной мясорубки.

А потом воины вошли в город. Страшный вой, плач и ужас воцарились в Крисе. Тысячи женщин и детей сбились в кучки. Несколько мальчишек попробовали было бросать камни, но их закололи походя, даже не заметив. Воинский бог Талассии не любит, когда убивают слабых и беззащитных, но тот, кто взял в руки оружие, тут же становится воином. А кто решил, что камень — это не оружие? Расскажите это пращникам, они вас быстро разубедят, проведя натурные испытания на вашем же черепе.

Матери убитых завыли и схватились за ножи. В легионеров полетели горшки, камни и вообще все, что попадалось под руку. Воины зверели, понемногу теряя разум. Они просто шли, укрывшись щитами, и резали всех, кто попадался на пути. Баб, что падали на землю или поднимали руки, щадили, пинками сгоняя в центр городка. Но таких было немного. Все больше молодые и пугливые, или те, у кого дети были совсем маленькие. Крепкие старухи, неведомо как дошедшие до этих земель, лезли на воинов, уставив деревянные вилы и дрянные кухонные ножи. Фурии с распущенными седыми волосами истошно визжали, бросали камни и умирали, проклиная своих врагов. Вскоре лагерь начал затихать. Все, кто хотел умереть, уже умерли, а в центре городка, у жертвенника Геи собралось несколько сотен воющих от ужаса баб, прижимающих к себе малых детей.

Сардок шел через это людское море, омываемый волнами ненависти и страха. Ему плевать на этот сброд. Он идет, словно заколдованный, к молоденькой девчонке, к груди которой присосался крошечный комочек, завернутый в баранью шкуру. Трибун застыл, как будто пронзенный молнией. Ему еще не случалось видеть такой красоты. Огромные, как тарелки голубые глаза, льняные волосы, падающие на плечи мягкими локонами, и непривычно светлая, нежная кожа. Сардок никогда еще не терял голову от баб, но тут его словно молния пронзила. Он подошел к девчонке, смотревшей на него с полнейшим равнодушием, и поднял ее подбородок кончиком окровавленного меча.

— Ты меня понимаешь? — спросил Сардок на родном фракийском наречии.

— Я понимать мало, — произнесла девушка сладким, чарующим голоском.

— Откуда ты? — спросил ее трибун.

— Далеко, — ответила та, подбирая слова. — Там! Север! За большой река. Земля не родить совсем. Голод есть.

— Где твой муж? — спросил Сардок, хотя и сам прекрасно понимал, что глупость сказал. Бьется ее муж, где же еще. Но у него начинало в голове шуметь, когда он смотрел в ее бездонные глаза.

— Муж, отец, братья, — девчонка показала в сторону моря. — Биться все.

— Они скоро умрут, — сказал ей трибун. — Пойдешь ко мне добром? Я не обижу тебя. Я богат. Ты будешь сыта. Я куплю тебя красивое платье.

— Я пойти, — с тоской в голосе сказала девушка. — Я твоя рабыня быть?

— Рабыня, — кивнул трибун, выставив вперед ногу, обутую в добротную калигу. — Это хорошая участь. Ты всегда будешь сыта. Поцелуй край моего платья и назови меня хозяином.

— Мой муж — сын царя, — сказала вдруг девчонка, в бездонных глазах которой промелькнули зловещие всполохи. — Мой сын — внук царя. Он по праву рождения воин есть. Он умереть в бою, как отец и дед. Ему позор быть раб.

— Чего? — раскрыл рот Сардок, но тут девчонка пронзительно завизжала и, широко размахнувшись, бросила в него своего ребенка.

Сардок, не думая, поймал малыша, но мать уже вцепилась в него, нанося один за другим удары небольшим бронзовым ножичком, что висел у нее на поясе. Когда ее оторвали от истерзанного тела и зарубили, трибуна армии Талассии было не узнать. Его лицо и шея покрылись множеством ран, а на месте глаз зияли кровавые провалы. Белокурая девчонка сломанной куклой лежала рядом, а ярость на ее личике сменилась умиротворением смерти. Она не одна такая. Полсотни женщин, которые не захотели сдаваться, подошли к самому обрыву, прижали к себе детей и с воплем бросились вниз.

— Пригоните сюда пару десятков баб, — рявкнул командир первой сотни, принявший власть. А когда плачущие женщины выстроились перед ним, заявил. — Идите вниз, к своим мужьям. Скажите, пусть придут и бьются с нами. Иначе мы на их глазах будем резать ваших детей.

— Перекрывай дорогу! — раздался протяжный крик, и легионеры начали деловито выставлять деревянные рогатки, из которых во все стороны торчали острые колья. Они построятся за ними.

* * *

— Ага! Вижу, государь, — понятливо кивнул Тарис. — Бабы со скалы прыгают. Сейчас они развернутся.

Огромное и все еще очень сильное войско, получив удар в спину, заревело как раненый зверь. Целые роды бросили строй и побежали в сторону Крисы, где воины в бронзовых шлемах, словно глумясь над ними, пинками сбрасывали в пропасть орущих старух. Армия северян, что еще недавно напирала неудержимым валом, дрогнула и рассыпалась на жалкие кучки. Кто-то побежал в лагерь, кто-то решил биться до конца. Вслед бегущим вывели тачанки, которые загрохотали смертельным дождем, с гиканьем и свистом ударила конная ала и десятки микенских колесниц. Началась форменная резня, а я отрешенно смотрел на море. Мне было плевать на эту битву. Я все равно ее уже выиграл.