Год без лета (СИ) - Чайка Дмитрий

— Как спали с женщинами? — недоуменно посмотрел на него Рамзес. — Они спали с моими женщинами?

— Да, господин, — кивнул Та. — Женщины дворца сами соблазнили судей, чтобы смягчить свою участь. Из двенадцати судей виновны шестеро.

— Да что же творится на этом свете, — простонал Рамзес. — Сколько заговорщиков казнено?

— Двадцать восемь человек, о сын Ра, — ответил чати, — включая тех, кого забили палками при допросе. Их тела бросили в Нил без мумификации. И десятерым было позволено умертвить себя ядом. В это число входит царица и ее сын, чье имя нельзя называть.

— Что с остальными? — с каменным лицом спросил Рамзес.

— Многим отрезали носы и уши, — продолжил чати. — Многих заклеймили и обратили в рабство. Имена казненных будут уничтожены, а их память предана забвению. Их Ка и Ба будут вечно страдать, а зверь Амит пожрет их сердце на последнем суде. Нет наказания хуже, господин.

— А бабы? — брезгливо спросил Рамзес. — Те, что знали, но не донесли. Вы ведь не стали казнить их.

— Не стали, господин, — покачал головой Та. — Но участь их хуже смерти. Избавь нас боги от такой.

* * *

Все три царицы, окруженные своими свитами, стояли у ступеней Дома Женщин. Лаодику трясло от ужаса, но полученный приказ двоякому толкованию не подлежал. Они должны стоять и смотреть. От начала и до конца. И Тити, и Исида находились тут же, и им нелегко было сохранить непроницаемый вид. Лаодика заметила, как мелко тряслись губы сестры фараона, и как две самые близкие ее придворные дамы аккуратно поддерживали ее под локти.

Виновных бичевали одну за другой. Сначала высекут тех, кого оставят в живых, а потом возьмутся за приговоренных к смерти. Египтяне оказались совершеннейшим зверьем. Лаодика и не знала до этого, что мучить можно не только тело, но и душу. Тростниковые плети поднимались и опускались без остановки. Милосердное оружие из речной травы милосердно лишь на первый взгляд. Он не ломает кости, как кнут с вплетенными шариками из клыков гиппопотама, но раздирает нежную кожу дворцовой дамы мельчайшими зубчиками, какие сложно увидеть невооруженным глазом. Десяток ударов, и спина бывшей придворной красавицы превращается в кровавое пятно, а сама она — в комок мяса, воющий от безумной боли.

Жуткий плач, стоящий у ворот в Обитель радости, оборвался внезапно, оставив лишь негромкие всхлипывания и стоны. Два десятка обнаженных женщин, чьи макушки только начали обрастать волосами, сбились в кучу, умоляюще глядя на цариц. Но те смотрели сквозь них. К преступницам подошел писец и громко, так, чтобы его слышали все, возвестил.

— Отныне у вас нет имен. Отныне и до смерти ваше имя — Грязь, Нечистоты, что оставляют свиньи. Так назовут нас на последнем суде, когда бог Тот взвесит ваше сердце на весах истины. Впрочем, жрецы уже вопросили богов. Вы можете не ждать суда, его результат известен. Вы уже виновны перед лицом Маат. Ваше сердце сожрет зверь Амит, и оно сгинет вовеки. Ваши души превратятся в голодных демонов, и они будут скитаться по земле, не получив положенных жертв, забытые всеми.

Лаодика и не знала, что кричать можно настолько сильно. Женщины, которых только что высекли, казалось, снова легли бы под плеть, чтобы не слышать самого страшного приговора, какой только может получить египтянин. Они плакали навзрыд и царапали лица в кровь. Но на этом их мучения не закончились. На них надели уродливые маски демонов и повели по мимо выстроившихся в ряд людей. В них летели оскорбления, а чуть позже, когда толпа вошла в раж, несчастных стали избивать, таскать за уши и колоть иглами. Они перестали быть людьми.

— Смотрите! — надрывался писец. — Вот они, пособники Хаоса Исфет! Великие преступники и святотатцы! Нет им прощения!

— Великая Мать! — шептала Лаодика. — Да когда же это закончится! Я упаду сейчас.

Шестерых приговоренных к смерти вытащили из толпы, им заломили руки и куда-то увели. Лаодика поняла, что сейчас их убьют и сделают это так, чтобы никто этого не видел. Для тайны есть весьма серьезная причина: женщины царя — это тело царя, а их казнь — это его осквернение. Его величество фараон не может выносить на люди свой позор. Ведь он живой бог.

Лаодика повернулась, чтобы пойти к себе, но поймала два взгляда, которые ударили ее штормовой волной. Один, принадлежавший царице Исиде, был тяжел, как каменная плита. А вот второй, царицы Тити, полыхал такой неприкрытой ненавистью, что Лаодика почувствовала, как по ее позвоночнику бежит волна ледяного ужаса. За эти недели она узнала о Египте намного больше, чем за все годы, что тут прожила. Ей стало безумно страшно.

1 В главе приведены отрывки из Туринского судебного папируса. Интерпретаций этого документа множество, но здесь используются материалы из статьи A. de Buck. Source: The Journal of Egyptian Archaeology, Dec., 1937, Vol. 23, No. 2 (Dec., 1937), pp. 152–164

Поскольку в реальной истории следствие велось уже при Рамзесе IV, в данной главе изменена дата и имя фараона. Чати Та к моменту реального заговора уже не было в живых, но так как у нас дело идет на три года раньше, то здесь он еще занимает свой пост и лично ведет расследование.

2 В папирусах есть упоминание про виновных женщин. Там написано так: « Они были умерщвлены в месте сокрытом, чтобы не было сказано о доме царя». На основании этого многими популяризаторами египтологии 19 века была выдвинута очень живучая гипотеза о том, что казнь поручили самим обитательницам гарема, включая родственниц. Эта версия не находит подтверждений и является литературным мифом, который, тем не менее, упорно кочует от автора к автору.

Глава 20

Год 18 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1157 года до новой эры. Где-то на южном побережье Каспийского моря.

Кулли сидел, закутавшись в теплый плащ поверх кафтана, и зябко тянул руки к пылающему очагу. Острый ум его гонял мысль за мыслью, выстраивая их в стройную цепочку. Он непременно должен договориться с вождями мидян. У него просто другого выхода нет. Почему? Да потому что его караван прошел по горным долинам, где правили мелкие князья-лулубеи, подобно урагану. С первыми двумя он попробовал сначала договориться, но цена за проход оказалась такой, что Кулли, согласившись для вида, просто приказал перерезать обнаглевших горцев прямо на пиру. Неслыханная подлость по всем обычаям, но купец не увидел другого выхода. Либо платить непомерную цену и остаться ни с чем уже к середине пути, либо идти на север войной. Он выбрал второе. Людей у него хватало, и он просто шел через горы, разоряя по пути все, что видел.

— Отличный способ сэкономить на пошлинах, — хмыкнул Кулли. — И на еде. И стража моя добычу получила. Только у всего этого есть и оборотная сторона. Так, сущая мелочь… Я ведь теперь для всех лулубеев смертельный враг. И назад мне не вернуться ни за что. Меня на обратном пути целое войско ждать будет. Интересно, что они насчет меня решили? Просто кожу сдерут или что-то повеселее придумают?

Вот так Кулли прошел в места, где обжились пришельцы из далеких северных степей. Неслыханная даль на берегах моря, которого никто из вавилонян не видел. О нем даже слышали немногие, называя его «великие воды на краю земли». Кулли точно знал, что так далеко не забирался никто из вавилонских купцов. Но вовсе не потому, что они были хуже него, а потому, что незачем сюда идти. Тут нет на продажу ничего, кроме шерсти и грубой пряжи, а такого добра полно в окружающих Междуречье горах. Нет нужды идти так далеко, рискуя товаром и жизнью в местах, где пасут свой скот свирепые лулубеи, гутии и касситы. Да и такой не слишком привычный способ уклониться от уплаты пошлин не пришел бы в голову нормальному человеку. Торговец — существо сугубо практичное. Он не станет превращать караванный путь в дорогу смерти, ведь иначе вернуться туда уже не получится. Никто не станет сжигать за собой все мосты, как сделал это Кулли.