Девять изб - Бова СанаА

Дальше тропа снова свернула, и он почувствовал, что обошёл примерно четверть кольца. Впереди уже виднелись крыши первых изб, вросших в землю, но пока он не собирался подходить ближе. Ему хотелось сначала закончить обход, понять форму и дыхание этого холма, прежде чем войти внутрь.

Вал продолжал идти с ним, как спутник, и с каждым шагом Михаил чувствовал, что он не просто идёт вдоль земли, он идёт вдоль границы, за которой начинается что-то, не терпящее прямых вопросов.

И именно в этот момент, когда он уже привык к однообразию глины, трав и тишины, за его спиной раздался хруст – не ветка, не камень под ногой, а что-то более вязкое, словно земля подалась под весом. Михаил обернулся, но там никого не было. Лишь на валу, в густой полыни, медленно опустился и исчез в траве женский силуэт.

Он стоял ещё долго, пока в груди не отпустило ощущение, что на него смотрят изнутри.

Михаил ещё несколько раз обвёл взглядом холм, всё так же заросший полынью и зверобоем, но теперь, после разговора с мальчишкой, видел его иначе – каждая травинка казалась вросшей не только корнями в землю, но и в чью-то историю, в чьё-то тело.

Он сделал шаг вперёд, намереваясь осмотреть один из домов, крыша которого почти сливалась с верхом вала. И в этот момент в краю зрения что-то мягко шевельнулось. Михаил обернулся, быстро, но не резко, чтобы не спугнуть, если это был человек. На верхнем гребне вала, в колыхающейся от ветра траве, стояли три женские фигуры в длинных сарафанах, с косами, переброшенными вперёд. Ткань их одежды была густого, немодного цвета, будто выварена в травах, и с каждой секунды казалось всё явственнее, что эти женщины смотрят не просто в его сторону, а прямо на него, через него, как на того, кто пришёл слишком близко.

Он не знал, как долго длился этот миг. Может, всего секунду. Может, дольше. Но ощущение, что их взгляды касаются его плеч и груди, было почти физическим. И только он успел подумать – «подойти? заговорить?», как моргнул, и верх вала снова оказался пуст. Лишь трава колыхалась так, будто там прошёл кто-то, оставив после себя невидимую дорожку.

Михаил стоял, вглядываясь в это место, пока сердце не начало биться ровнее. Он попытался списать увиденное на усталость, на игру света и ветра, на склонность глаза дорисовывать силуэты там, где движется трава. Но что-то внутри – та часть, которая не занимается отчётами и планами реставраций твёрдо знало: это были не тени.

Внизу, у подножия вала, один из домов будто отозвался на его мысль – скрипнуло, простонало, как стонет старое дерево в ночном ветре. Михаил замер. Скрип повторился – низкий, глухой, словно внутри дома что-то сдвинулось, перетянулось по полу. Он сделал пару шагов ближе и прислушался. Дом был старый, бревенчатый, с крышей, утонувшей в траве, с потемневшими ставнями, на которых резьба когда-то изображала солнце, но теперь почти стёрлась.

Михаил осторожно коснулся дверного косяка. Дерево было сухим, шероховатым, но под этой сухостью чувствовалась странная, упругая сила, как будто бревно до сих пор жило. Он нагнулся и попытался заглянуть в замочную скважину. Внутри сплошная тьма, плотная, без малейшего отблеска. И вдруг, вместе с этой тьмой, на него хлынул запах – густой, вязкий, словно кто-то перемешал сушёные травы с чем-то тёплым, животным. В этой смеси полынь и зверобой были узнаваемы, но за ними проступало другое – прелый, еле уловимый запах волос, давно отрезанных и высушенных.

Михаил инстинктивно отстранился, выпрямился и огляделся. Вал был всё так же неподвижен, трава тихо шевелилась, но ощущение, что за ним наблюдают, никуда не исчезло. Он шагнул назад, стараясь идти медленно, чтобы не выдать спешки.

– Показалось, – сказал он себе вслух, но голос прозвучал так, будто он не до конца в это верил.

Тишина вокруг приняла его слова, но не ответила, и от этого казалось, что сама земля ждёт, что он сделает дальше. Михаил ещё раз посмотрел на дом, затем на вал и решил пока оставить это место в покое, вернуться сюда днём, когда свет заполнит тьму за дверью.

Он двинулся вдоль вала к следующему участку, стараясь не оглядываться. Но всё время, пока он шёл, у него было ощущение, что на гребне вала снова стоят женские фигуры и провожают его взглядом.

Он как раз собирался свернуть к узкой тропке, ведущей к дому у самого подножия вала, когда сбоку, из-за поворота, вышла женщина. Появилась она так тихо, будто всё это время стояла в двух шагах, просто место не решалось её показать. Чёрный платок плотно обтягивал голову, лишь на висках выбивались тонкие, серебряные, как утренний иней, пряди. Лицо было крепкое, с прямыми, чуть суровыми чертами, но не сухое, в нём была та особая деревенская полнота, которая не от еды, а от долгой, упорной жизни в одном и том же ритме, где труд и тишина делят поровну каждый день.

Она остановилась в паре шагов от него и, не торопясь, скользнула взглядом по его фигуре, не как люди смотрят на приезжего, а как хозяйка проверяет, не занесено ли с улицы что-то ненужное. Её взгляд задержался на рюкзаке, потом на руках, потом на ботинках, в которых уже прилипла пыль от тропы.

– Ты к кому? – спросила она без приветствия.

– Михаил, архитектор, – он поднял руку, чуть кивнув, как будто представлялся на совещании. – Приехал обследовать дома для реставрации.

Она нахмурилась, но не от недовольства, скорее от того, что слово «реставрация» показалось ей слишком длинным для здешнего воздуха.

– Дома тут… – она вздохнула и опустила глаза, – не больные. Чего в них лечить-то?

– Иногда нужно просто укрепить, – спокойно ответил он. – Сохранить то, что есть.

– Сохранить, – повторила она, словно пробуя вкус слова. – Оно и так сохранено. – Она кивнула в сторону вала. – Видишь? Это не вал. Это крышка.

Михаил поднял глаза на холм, понимая, что именно это слово уже звучало в его мыслях.

– Крышка чего?

Она не ответила сразу. Молчала так, будто выбирала, какой именно кусок правды можно отломить для чужака, чтобы он не подавился.

– Крышка того, что спит, – сказала она наконец. – Долго спит. И пусть бы спало дальше.

– А что, если проснётся? – Михаил задал вопрос почти автоматически, но в тот же миг почувствовал, как вокруг сгущается воздух.

Она посмотрела на него прямо, и в её взгляде не было ни страха, ни гнева, только ясность.

– Не твоё дело что будет, если. Твоё – не лезь туда, куда своих не тянет.

– Но я приехал…

– Приехал – значит, уже тянешься, – перебила она. – И это плохо.

Они стояли в тишине, которую нарушал только ветер, перебирая траву на валу. Михаил почувствовал, что эта женщина – не просто жительница деревни, а один из тех узлов, на которых держится местная ткань. И разговаривать с ней надо так же осторожно, как обходить старый колодец, где вода тёмная, но чистая, если не тронуть дно.

– Я остановлюсь здесь, – сказал он. – У меня есть распоряжение…

– Распоряжение у тебя в бумагах, а тут распоряжение у травы, – отрезала она. – Я Агафья. Если хочешь пожить – комнату дам. Но за вал не ходи, пока не узнаешь, что там.

– А кто расскажет?

– Никто. – Она вдруг улыбнулась уголком рта, но эта улыбка была без веселья. – Или все.

Она развернулась и пошла обратно той же тропой, откуда вышла, и Михаил, чуть помедлив, последовал за ней. Ветер у вала стих, как будто их разговор его успокоил, но изнутри холма всё ещё шла та едва ощутимая, тёплая дрожь.

Они шли молча, и Михаил чувствовал, что молчание здесь имеет плотность, почти вес. Оно не было неловким, скорее, это была форма дыхания деревни, способ держать чужого на безопасной дистанции, пока не решено, пустить ли его ближе. Узкая тропка вела мимо редких кустов шиповника, чьи бледно-розовые лепестки уже осыпались на траву, и вдоль кривых изгородей, сложенных из потемневших жердей. Из-за поворота показался дом Агафьи – высокий, с резными наличниками, но краска на них облупилась, и всё строение было как старый человек: видно, что сильный в прошлом, но теперь держится на упорстве, а не на силе.