— Воронина Зинаида Викторовна… Год рождения тысяча девятьсот сорок четвёртый…
— Та ночь… в траншее… Помнишь? — так же тихо спрашивает Метелёв.
— Да!.. — радостно отвечает невеста.
Банкетный зал. Большой стол, на котором наполовину опорожнённые бутылки шампанского, конфеты, фрукты. Вокруг стола шумно и весело.
— Друзья! — вдруг спохватывается Бродов. — Совсем забыл! Я же ещё не вручил подарка. Собачку!
— Один-над-цать! — хором скандируют гости.
Бродов непонимающе оглядывается и вдруг замечает: на полу вдоль стены сидят десять одинаковых игрушечных псов, подаренных другими. Хитро улыбаясь, он разворачивает газетный пакет и вынимает маленького живого щенка. Он ставит его на пол перед выстроенной шеренгой игрушечных псов. Увидев столько своих братьев, щенок скулит и в испуге пятится.
Неожиданно звонит телефон, Виктор Сергеевич снимает трубку.
— Да!.. Да… Здесь… Хорошо!.. — Он кладёт трубку и направляется к Бродову.
— Горько-о-о! — кричит Бродов.
Смех, шутки, молодые целуются.
— Тебя вызывают… Срочно… — говорит Василию Воронин.
Сидящий рядом Метелёв лукаво грозит пальцем.
— Опять?!
— …Савина отравилась! — тихо заканчивает Воронин.
Палата. Над Кирой склонился Бродов. Она открывает глаза. Слабо улыбается.
— А, профессор?.. Простите… У вас будет теперь одним кроликом меньше.
— Кролик? — резко повторяет Бродов. — Вам далеко до кролика! У него — тяга к жизни!.. А вы — трусливая, истеричная девчонка!.. Такие на фронте простреливали себе руки, чтобы сбежать с передовой… Но я вам этого не позволю!
— Будете снова рассказывать о цветочках?
— Нет. Некогда. — Он повернулся к окружающим. — Промывание и слабительное!.. Без перерыва! — и уже в дверях снова бросил ей зло и упрямо: — Я вас заставлю жить!
Метелёв умывался в ванной комнате, а Анна Алексеевна стояла в передней с полотенцем.
— …И внушите ему, пожалуйста, что собственное здоровье тоже важно. Я ждала до двух часов ночи, предположим, это его не волнует. Но сам-то он! Что, в клинике некому дежурить? Это даже несолидно! Виктор Сергеевич так бы не поступил.
Когда Константин умылся и вышел в гостиную, на её пороге уже стоял Бродов. Он осторожно закрывал дверь, чего никогда не делал раньше. Нет, не так он врывался всегда в комнату. Василий был устал и рассеян.
— Доброе утро, мама! Костя, здравствуй!
Боевой задор Анны Алексеевны погас. Она даже не обратила внимания на лужицы, оставленные на паркете туфлями сына.
— Я разогрею завтрак. — И побежала на кухню.
Бродов подошёл к другу, молча положил ему руку на плечо.
— Вот, брат, какая штука! — сказал Василий, и непонятно было, к чему относятся его слова.
— Будешь отдыхать?
Бродов неопределённо махнул рукой.
— Я в нокауте, понимаешь? Вижу противника, знаю его наизусть, и все приемы его знаю, но — я в нокауте, чёрт побери!
— Она умерла?
— Нет. Но она мертва!
Анна Алексеевна принесла завтрак.
— Ешьте!
— Виктор был прав, — с горечью произносит Бродов. — Я не должен был брать её из хирургического!
— Ешь! — говорит Метелёв.
— Она уже третий день отказывается от пищи!
Он вскочил из-за стола.
— Я постелю тебе? — Мать направилась в спальню.
Бродов начал шагать по комнате.
— У меня тысячи больных. Я смотрел им в глаза. В них были надежда, мольба, уверенность, даже вызов!.. А у неё в глазах — ничего… Пустота!.. Ты понимаешь, как это страшно, когда в глазах пустота!
Маленькая одиночная палата. На койке — лётчик Непомнящий. Медсестра делает ему укол. За окном поздний вечер.
Входит Бродов, мрачный, расстроенный. Медсестра удивлена.
— Профессор?.. Так поздно!
— Как Савина?
— Спит. Хотите посмотреть?
— Нет, нет, можете идти.
Медсестра уходит. Бродов садится рядом с Непомнящим.
— Что, летун? Не спится?
— Нет.
— Мне тоже. — Рассматривает рентгеновский снимок. — Пожалела тебя судьба: миллиметра два, и сосуду бы крышка. Осколок крупный, а ухватить трудно. Такая штука… А чего ты смеёшься?
— В Новосибирске мне один говорил: «Бродова тебе и не покажут!»
— Кто лечил в Новосибирске?
— Профессор Левин. Полгода у него лежал.
— А раньше?
— В Алма-Ате был. Восемь месяцев.
— А до того?
— В Свердловске.
— А авария когда случилась?
— В шестьдесят третьем.
— Где жил до аварии?
— Не помню.
— Куда летел? — Больной напряжённо молчит. — Жена у тебя есть?.. Отец?.. Мать?.. Ну а звали-то тебя как?.. Имя своё помнишь?
— Не помню.
После трёхсекундной паузы Бродов резко махнул рукой.
— Ну и чёрт с ним! Окрестил тебя какой-то остряк Непомнящим — и пусть так! Столько лет терпел — терпи и дальше!.. Может, там и счастья-то не много, в прошлом, а?
Непомнящий приподнялся.
— Эти разговоры я слышал… Если ты — Бродов, сделай чудо! Понял?.. Больше так не хочу! Я всё выдюжу, не бойся! Мне помнить надо! Жить надо!..
Бродов резко нагнулся и задал вопрос, скорее себе, чем ему:
— Жить надо? А зачем?
— Чтобы летать, — объяснил ему Непомнящий.
Бродов поднялся, сделал шаг к двери, остановился, обернулся и уверенно пообещал:
— Будешь летать, парень! Будешь!
Утро следующего дня. Кабинет Бродова. Бродов за своим столом, в кресле, напротив сидят старшая медсестра и два врача, лечащий и дежурный.
— И последнее, — докладывает лечащий врач. — Савина. Нужно решать, Василий Аркадьевич. От операции она отказывается, значит, придётся выписывать?
— Это ваше окончательное мнение?
— Я бы с радостью его изменил, но… Можно было бы рискнуть — организм молодой, сердце здоровое… Но вы видели её глаза?! Если нет желания бороться, она не выдержит.
— А вы что скажете, Наталья Петровна? — спросил Бродов у старшей медсестры.
— Вариантов нет — надо выписывать.
Бродов повернулся к дежурному врачу.
— А ваше мнение?
— Как бы это вам сказать поточнее… У нас не психиатрическая лечебница. Это уже не наша специальность.
— То есть выписывать?
— Совершенно с вами согласен.
— Ну, дорогой мой, если вы со мною согласны, значит, где-то я совершаю ошибку… Где-то я дал маху!.. Спасибо за сигнал.
— Но…
— Никаких «но»!
В кабинет заглядывает дежурная сестра.
— Василий Аркадьевич, Непомнящий в операционной.
Бродов выходит из-за стола, командует лечащему врачу.
— Савину немедленно в операционную — будет смотреть!
— В её состоянии? Она не пойдёт.
— А вот как хотите: уговаривайте, хитрите, доставьте силой, но чтоб она была! И смотрела!
Небольшой холл-предоперационная, одна его стена стеклянная, сквозь которую можно наблюдать за ходом операции. Кира Савина, демонстративно отвернувшись от этой стены, смотрит в окно, распахнутое в сад. Оттуда раздаются голоса двух мальчишек.
Голос первого:
— Вовка, давай играть в прятки!
Голос второго:
— Давай.
Из операционной тоже доносятся голоса.
Голос Бродова:
— Ну, что, герой, не передумал?
Голос Непомнящего:
— Нет.
Голос Бродова:
— Добро. Наркоз.
Голос мальчишки из окна:
— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать! Кто за мной стоит, тот в огне горит! Не выдержав, Кира поворачивается и заглядывает сквозь стеклянную стену.
Оттуда слышатся голос Бродова и звяканье инструментов.
Голос Бродова:
— Хватит дрель! Скальпель! Коагуляция! Ещё коагуляция! Чудненько! Превосходно! — И вдруг замурлыкал: — Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля! Томпон! Ещё томпон!
Голос мальчишки из окна:
— Я тебя всё равно найду! От меня не спрячешься!
Кира уже вплотную у стеклянной стены. Внимательно наблюдает. По её лицу можно представить ход операции.
