Парень из Южного Централа (СИ) - "Zutae"

В конце лекции Виктория, как бы невзначай, уронила ручку. Этот жест был настолько отрепетированным, что я чуть не рассмеялся. Она наклонилась, чтобы поднять её, и в вырезе платья я увидел край чёрного кружевного бюстгальтера. Её грудь на мгновение предстала передо мной во всей красе — два огромных, налитых полушария, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, как два пленника из темницы. Я заметил, как блеснула капелька пота в ложбинке. Она выпрямилась и, встретившись со мной взглядом, чуть покраснела — на этот раз по-настоящему.

— Мистер Уильямс, — произнесла она громко, для всех, но её голос чуть дрогнул. — Ваше последнее эссе было… неоднозначным. Оно требует отдельного, более… тщательного разбора. Я жду вас у себя на кафедре после занятий, чтобы обсудить некоторые… спорные моменты. И, возможно, вашу интерпретацию «Вия».

— Всенепременно, профессор, — ответил я, и наши взгляды встретились. В её глазах плескался огонь, который не мог скрыть даже строгий тон. «Обсудим, Вики. Обсудим так, что у тебя голос сорвётся. И, возможно, не только голос. Я тебе покажу такого „Вия“, что Гоголь в гробу перевернётся от зависти».

Я собрал свои вещи и вышел из аудитории, чувствуя на себе взгляд Хлои, который сверлил мне спину. Кажется, мой «радар девственности» сегодня работал на полную мощность.

Следующей парой была анатомия у доктора Гарольда Рида. Я шёл туда с чувством, близким к умиротворению: после интеллектуальных баталий с Викторией хотелось просто послушать про кости и мышцы, не вступая в словесные дуэли. Аудитория находилась в полуподвальном этаже и больше походила на маленький лекционный зал медицинского факультета из дешёвого сериала про врачей. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами: скелет с подписью «Знай свои кости!» (словно кто-то мог их не знать), мышечная система, похожая на разделанную тушу в супермаркете, и схема внутренних органов, от вида которой у меня в Уоттсе обычно начиналась изжога — слишком много напоминаний о том, как хрупко человеческое тело. Пахло формалином, старой бумагой и чем-то неуловимо химическим — кажется, дешёвым дезинфектором для рук.

Студенты здесь были другие — не те павлины из английской литературы. В основном тихие, усердные «ботаники», мечтающие о медицинской школе. Никаких кричащих нарядов, только практичные джинсы, свитера с высоким горлом и сосредоточенные лица, словно они прямо сейчас решали судьбу человечества, а не просто готовились к зачёту. Я уважал таких — они, как и я, пришли сюда не понтоваться, а выживать.

Я сел рядом с Кайлом, который выглядел так, будто его сейчас стошнит от одного вида плаката с пищеварительной системой. Он был бледен, под глазами залегли тени, а пальцы нервно теребили край конспекта. Я наклонился к нему и прошептал:

— Кайл, расслабься. Это просто картинки. Они не кусаются. В отличие от твоей будущей жены, когда у неё начнутся схватки.

Он дёрнулся и посмотрел на меня с ужасом.

— Откуда ты знаешь про… О, чёрт, ты про Тревора, да?

— Просто догадался, — усмехнулся я. — По тебе видно, что ты переживаешь чужую драму. Держись, брат. В Уоттсе говорят: «Если не можешь помочь советом, помоги пивом». Но здесь пива нет, так что просто дыши глубже.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

Доктор Гарольд Рид, сухопарый мужчина за шестьдесят, вошёл в аудиторию с вязаным чехлом для пробирок в руках — его, видимо, связала жена или любовница в далёкой молодости, и с тех пор он не расставался с этой реликвией. Его седые усы топорщились, как у моржа, а на носу сидели очки в толстой роговой оправе. Он был облачён в неизменный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический образ профессора, который выглядит так, будто его только что вытащили из библиотеки XIX века. От него пахло табаком и старыми книгами.

Его голос, монотонный и усыпляющий, начал рассказ о сердечно-сосудистой системе. Он показывал слайды на старомодном проекторе — не цифровом, а с плёнками, которые надо было вставлять вручную, и каждый слайд сопровождался характерным щелчком. Артерии, вены, капилляры — всё это мелькало на экране, а он бубнил о систолическом и диастолическом давлении, о работе клапанов, о том, как сердце гонит кровь по телу.

— Итак, студенты, запомните, — вещал он, не глядя на аудиторию, — сердце — это, по сути, насос. Четыре камеры, ритмичные сокращения… Вся романтика любви, о которой вы читаете в своих книжках, — это всего лишь выброс адреналина и норадреналина в кровь, учащение пульса и приток крови к определённым органам. Никакой магии. Чистая физиология.

Я усмехнулся про себя. «Ну да, ну да. „Приток крови к определённым органам“. Интересно, доктор Рид когда-нибудь испытывал этот самый приток, от которого у женщины закатываются глаза, и она кричит так, что срабатывает сигнализация у соседской машины? Или его „определённый орган“ давно ушёл на покой вместе с его чувством юмора и верой в человечество? Судя по его галстуку, который был моден ещё при Никсоне, и по тому, как он смотрит на студенток, словно на лабораторных мышей, второе более вероятно».

Кайл рядом со мной клевал носом, его голова то и дело падала на грудь, и он резко вскидывал её, испуганно озираясь. Я пихнул его локтем.

— Не спи, замёрзнешь, — прошептал я. — Или, что хуже, Рид заметит и начнёт тебя спрашивать про фазы сердечного цикла.

Кайл встрепенулся и сделал вид, что усердно записывает. Через проход сидел Тревор — тот самый белый мажор, будущий отец. Он нервно грыз ручку, и на парте уже образовалась горка пластиковых крошек. Видимо, «приток крови к определённым органам» в его случае уже привёл к необратимым последствиям, и теперь он считал дни до рождения ребёнка, прикидывая, как сообщить об этом своим родителям, не получив по лицу. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится больше, чем знание анатомии.

Я же, напротив, слушал с интересом. Моя регенерация давала о себе знать — я чувствовал, как моё собственное сердце бьётся ровно и мощно, словно хорошо смазанный механизм. И понимал, что все эти лекции помогут мне лучше контролировать своё тело. В конце концов, если ты знаешь, как устроен насос, ты можешь заставить его работать эффективнее. А ещё, если меня когда-нибудь ранят (что в Уоттсе не редкость), я смогу хотя бы примерно понимать, что именно повреждено и как быстро моя регенерация это исправит.

Доктор Рид между тем перешёл к демонстрации на муляже сердца. Он достал из шкафа большую резиновую модель, раскрашенную в красный и синий цвета, и начал показывать камеры.

— Вот это правое предсердие, вот это левый желудочек… — он ткнул пальцем, и муляж издал неприличный скрип.

Кто-то на заднем ряду хихикнул. Рид поднял голову и обвёл аудиторию строгим взглядом поверх очков.

— Смеётесь? А зря. Этот «насос», — он постучал по муляжу, — работает без перерыва всю вашу жизнь. И если он остановится, никакая романтика вам уже не поможет. Так что цените его, пока он стучит.

Я подумал о том, что моё сердце в этом теле пережило уже несколько серьёзных передряг — уличные драки, полицейские облавы, стресс от переезда в белый район. И до сих пор стучит как часы. Спасибо регенерации. «Интересно, — мелькнула мысль, — если я когда-нибудь попаду в серьёзную переделку и моё сердце остановится, регенерация запустит его снова? Или мне придётся искать дефибриллятор? Надо будет проверить при случае. Но не сейчас».

Лекция подошла к концу, и я с облегчением потянулся. Кайл рядом со мной уже почти спал с открытыми глазами. Тревор сгрыз вторую ручку. Я хлопнул Кайла по плечу.

— Пошли, герой. Следующая пара — бизнес. Там хоть можно будет помечтать о деньгах, а не о кишках.

Он вяло кивнул и поплёлся за мной. Я оглянулся на доктора Рида, который аккуратно упаковывал свой муляж сердца обратно в шкаф, и подумал, что, возможно, когда-нибудь этот старик спасёт мне жизнь — хотя бы своими лекциями.

Третьей парой был бизнес. Я шёл туда с лёгким чувством превосходства — всё-таки в прошлой жизни я был инженером-механиком, разбирался в экономике не понаслышке (особенно в её российской версии, где рубль падает, а цены растут), и теперь мог блеснуть знаниями. Аудитория разительно отличалась от той, где мы только что изучали анатомию. Здесь всё кричало о деньгах и амбициях: современные кресла с мягкой обивкой, большой экран для презентаций, кондиционер, который работал, а не делал вид, и даже запах был другой — смесь дорогого парфюма, кофе из «Старбакса» и лёгкого налёта карьеризма.