Очередная шутка Эмерсона. Мистер Брэстед из Чикаго был лингвистом, которого уважал даже Уолтер, и выход прошлой весной первого тома его «Древних записей Египта» встретил всеобщее одобрение. Я вежливо улыбнулась.
– Я не собираюсь задевать чувства мистера Брэстеда, Эмерсон.
– Тогда наступи на любимую мозоль Баджу[103]. Его перевод «Книги мёртвых» полон ошибок.
– Этим, похоже, занялся Рамзес, – ответила я. Я видела фотографии на столе Рамзеса и задавалась вопросом, когда и где он их приобрёл.
– У него, вероятно, другая версия, а не та, которую исковеркал Бадж. Та копия находится в Британском музее, как тебе должно быть известно – одно из гнусных нарушений Баджем закона, запрещающего приобретать антиквариат у перекупщиков. Почему руководство музея продолжает потакать этому негодяю…
Я вышла из комнаты. Мнение Эмерсона о мистере Бадже было мне слишком хорошо знакомо.
В общем, несмотря на то одни, то другие мелкие неприятности, я обрадовалась гораздо больше, чем в прошлые годы, обогнув излучину реки и увидев перед собой монументальные руины храмов Луксора и Карнака, а также здания современной деревни Луксор. Деревня быстро превращалась в город, повсюду росли новые отели и правительственные здания. Вдоль берега выстроились туристические пароходы. Среди них было несколько дахабий; некоторые состоятельные гости, особенно те, кто возвращался в Египет каждый сезон, предпочитали комфорт личного судна.
Наш друг Сайрус Вандергельт был одним из них. Его дахабия, «Долина Царей», стояла на западном берегу, напротив Луксора. Он был так любезен, что согласился разделить с нами свой личный причал, и когда «Амелия» плавно подошла к берегу под умелым управлением реиса Хассана, я увидела – как и всегда – тех, кто встречал нас каждый год. Там были и Абдулла, величественный, как первосвященник, в своих любимых белоснежных одеждах, и Селим, его любимый младший сын, и Дауд, Ибрагим и Мухаммед – люди, которые так долго работали на нас и стали нашими друзьями и ценными сотрудниками.
С течением лет некогда формальное обращение Абдуллы со мной постепенно смягчилось; теперь он взял мою протянутую руку обеими своими и тепло пожал её.
– Ты хорошо выглядишь, Абдулла, – улыбнулась я. Чистая правда, и я отметила это с радостью – ведь годом ранее он перенёс лёгкий сердечный приступ. Я не знала точно, сколько ему лет, но, когда мы повстречались впервые, он уже был седобород, а это случилось больше двадцати лет назад. Мы давно отказались от попыток уговорить его выйти на заслуженный отдых; ему было бы очень тяжело оставить как нас, так и работу, которую он любил так же сильно, как и мы.
Абдулла расправил плечи.
– У меня всё хорошо, Ситт. А ты – ты не меняешься. Ты всегда будешь молодой.
– Абдулла, – рассмеялась я. – Кажется, это первый комплимент, которым ты меня удостоил.
Я передала его в почтительные объятия его внука, Давида, и подошла к Рамзесу, обнимавшему своего коня. Прекрасный арабский жеребец был подарком нашего старого друга шейха Мухаммеда, у которого Рамзес и Давид жили какое-то время, обучаясь верховой езде и стрельбе, и, как я подозревала, и другим вещам, в которых они мне никогда не признавались. Резвый, но кроткий, такой же умный, как и красивый, Риша давно покорил наши сердца, как и его супруга Асфур, принадлежавшая Давиду.
Дружелюбные проклятия Эмерсона положили конец этому зрелищу, и мы направились к дому. Фатима ждала нас на веранде, и я с радостью обнаружила, что виноградные лозы, посаженные мной в прошлом году, пышно цветут. Абдулла никогда не удосуживался их поливать. Теперь они обвивали зелёными ветвями шпалеры, обрамлявшие открытые оконные проёмы, а цветущие розы рассыпали багряные лепестки по пыльной земле.
Молодёжь тут же отправилась в конюшню в сопровождении Селима; им легко овладевало возбуждение, и даже Рамзес не мог вставить ни слова, пока Селим докладывал о скоте, оставленном на его попечение. Ослы были вымыты, коза Тетишери растолстела как никогда, а кобылка…
Асфур и Риша стали гордыми родителями годом ранее. Нефрет, чьи права на прекрасное маленькое создание никто не отрицал, назвала её Луной[104]; она была серой, как и отец, но более бледного оттенка, и блестела перламутром. У Нефрет была почти сверхъестественная связь с животными всех видов; к тому времени, как мы весной покинули Египет, кобылка уже следовала за ней, как щенок. Конечно же, она никогда не знала прикосновения седла и уздечки.
Когда Нефрет вернулась, её лицо сияло от радости.
– Она меня помнит!
– Конечно, помнит, – ответила я, потому что Луна следовала за ней по пятам, явно собираясь, судя по всему, составить нам компанию за ланчем. Потерпев неудачу, она подошла к окну и вопросительно ткнула носом в Гора, сидевшего на карнизе. Гор привык к лошадям, но не на своей территории. Он с шипением вскочил, вздыбив шерсть, а кобылка принялась щипать мои розы.
Нефрет, наконец, уговорила её уйти с Селимом, и мы все сели за стол. Подобное братание, вошедшее у нас в привычку, стало источником скандальных сплетен в европейской общине Луксора. Самые «либеральные» её представители время от времени снисходили до того, чтобы принимать у себя египтян из богатого и образованного класса, но никто из них не стал бы сидеть за столом со своими рабочими. Наши рабочие, конечно, были людьми высшего сорта.
Разумеется, я не пригласила Фатиму присоединиться к нам. Она пришла бы в такой же ужас от одной мысли сидеть рядом с мужчинами, как и сами мужчины. Поэтому просто сновала туда-сюда, распоряжаясь подачей еды и напитков.
Когда мы обсудили все сплетни – о браках, смертях, болезнях, рождении новых детей – Эмерсон отодвинул стул и достал трубку.
– Ну что, Селим? – добродушно бросил он. – Чем занимались в последнее время твои негодяи-родственники в Гурнахе? Нашли новые могилы?
Тень досады мелькнула на невозмутимом лице моего сына, который занял свою любимую позу на подоконнике, прислонившись спиной к колонне. Мне показалось, что я понимаю её причину, поскольку разделяла его чувства. Эмерсон настолько честен и прямолинеен, что не понимает: подобные вопросы не следует задавать столь откровенно. Селим состоял в кровном или брачном родстве со многими гурнахцами, а многие гурнахцы были опытными грабителями гробниц. Прямой вопрос поставил всех наших, особенно Абдуллу, в затруднительное положение, поскольку им пришлось выбирать: донести на своих родственников или солгать нам.
Селим, сидевший на уступе рядом с Рамзесом и Давидом, выглядел смущённым. Он был красивым молодым человеком с большими тёмными глазами и точёными чертами лица, унаследованными от предыдущих поколений, и очень напоминал своего племянника Давида, который был всего на несколько лет моложе его. Бросив извиняющийся взгляд на Абдуллу, он сказал:
– Никаких новых гробниц, Отец Проклятий. Ничего. Одни слухи. Обычные слухи…
– Какие слухи? – не отступал Эмерсон.
– Эмерсон, сейчас не время для подобных разговоров, – вмешалась я, сжалившись над расстроенным юношей. Я знала, что Эмерсон уже расспрашивал Абдуллу, но Абдулла бо́льшую часть лета провёл вдали от Луксора, навещая родственников в Атии, недалеко от Каира, так что нельзя было ожидать, что он будет знать о происходящем в Фивах столько же, сколько Селим. По крайней мере, у него был веский повод заявить, что он не в курсе.
– А как насчёт торговцев антиквариатом? – продолжала я. – Нашли что-нибудь необычное и интересное?
Это было безопаснее: ведь как только украденный предмет попадал в руки торговцев, о нём узнавали все. Селим, оживившись, перечислил артефакты, поступившие на рынок. Даже Эмерсон не нашёл среди них ничего особенно ценного. Это его очень раздражало; он надеялся на появление доказательств того, что гурнахцы обнаружили новую богатую гробницу, и у него появится повод поискать её.
