– Я тоже, – кивнул Эмерсон.
Стоял типичный ноябрьский день в добром старом Лондоне – хмурый, серый и сырой. Мы приехали из Кента всего неделю назад, чтобы Эмерсон мог ознакомиться с некоторыми справочниками в Британском музее. Нашим временным пристанищем стал Чалфонт-хаус, городской особняк, принадлежавший брату Эмерсона Уолтеру и его жене Эвелине (которая, собственно, и унаследовала дом от деда). Младшие Эмерсоны предпочитали жить в загородном поместье в Йоркшире, но всегда приглашали нас в Чалфонт-хаус, когда нам приходилось оставаться в Лондоне[19].
Мне по сердцу суета и хлопотливость столицы, но Египет – моя духовная родина, и, вдыхая болезнетворную смесь угольного дыма и влаги, я с ностальгией вспоминала ясное голубое небо, горячий сухой воздух и волнение очередного сезона раскопок. В этом году мы немного опаздывали, но задержка, вызванная главным образом несвоевременным завершением Эмерсоном его долгожданной «Истории», дала мне возможность принять участие в деле, дорогом моему сердцу, и я с воодушевлением быстро шагала вперёд с неизменным зонтиком в одной руке и цепями в другой.
Хотя я всегда была ярой сторонницей права женщин принимать участие в выборах, профессиональные обязательства мешали мне принимать активное участие в движении суфражисток. Не могу утверждать, что само это движение было особенно активным или эффективным. Почти каждый год в парламент вносился законопроект о праве голоса для женщин, но его либо отвергали, либо игнорировали. Политики и государственные деятели давали обещания поддержки, а затем нарушали их.
Однако недавно в Лондоне повеяло свежим северным воздухом. В Манчестере некая миссис Эммелин Панкхёрст и две её дочери основали Женский социально-политический союз[20]. В начале этого года они решили – весьма разумно, на мой взгляд – перенести свою штаб-квартиру в центр политической жизни. Я несколько раз встречалась с миссис Панкхёрст, но не составила окончательного мнения ни о ней, ни об организации, пока шокирующие события 23 октября[21] не вызвали у меня искреннего и яростного возмущения. Женщин, мирно собиравшихся, чтобы донести свои взгляды и надежды до парламента, силой изгнали из этого бастиона мужского превосходства – запугивали, толкали, швыряли на землю и арестовывали! Мисс Сильвия Панкхёрст и её сёстры по несчастью томились в тюрьме. Узнав о нынешней демонстрации, я решила выразить свою поддержку и заключённым, и самому движению.
Честно говоря, я слегка ввела Эмерсона в заблуждение, сообщив, что мой пункт назначения – Даунинг-стрит. Я боялась, что ему станет скучно, или он обеспокоится моей безопасностью и последует за мной. ЖСПС вместо этого решил провести демонстрацию перед домом мистера Джеффри Ромера на Чарльз-стрит, недалеко от Беркли-сквер.
После мистера Асквита, канцлера казначейства, этот человек был нашим самым яростным и убедительным оппонентом в Палате общин[22] — элегантный и красноречивый оратор, обладавший превосходным классическим образованием и значительным личным состоянием. Нам с Эмерсоном однажды посчастливилось осмотреть его великолепную коллекцию египетских древностей. Я, чувствуя себя обязанной, высказала пару резких замечаний по поводу женского избирательного права, но, возможно, мистера Ромера вывели из себя гораздо более резкие фразы Эмерсона о несправедливости частных коллекций. Больше нас не приглашали. Я с нетерпением ждала возможности приковать себя к перилам перед его домом.
Я опасалась, что опоздаю, но, прибыв на место, обнаружила ужасающий беспорядок. Никто не был прикован к перилам. Люди слонялись вокруг с растерянным видом; на другом конце улицы несколько дам сгрудились вместе, увлечённые разговором. Очевидно, происходило совещание руководителей, поскольку я услышала знакомый голос миссис Панкхёрст.
Я уже собиралась присоединиться к ним, когда увидела знакомую фигуру. Высокий молодой человек в безупречном костюме: полосатые брюки, сюртук и цилиндр. Загорелое лицо и густые тёмные брови могли принадлежать арабу или индийцу, но он не являлся ни тем, ни другим. Это был мой сын, Уолтер Пибоди Эмерсон, более известный миру под прозвищем «Рамзес».
Увидев меня, он прервал разговор со стоявшей рядом молодой женщиной и приветствовал меня, раздражающе растягивая слова. Эту манеру он приобрёл, проведя семестр в Оксфорде на курсе классической литературы с профессором Уилсоном по приглашению последнего.
– Добрый день, матушка. Могу ли я иметь честь представить тебе мисс Кристабель Панкхёрст, с которой, как я полагаю, ты не знакома?
Она оказалась моложе, чем я ожидала – чуть за двадцать, как мне стало позже известно[23] – и весьма привлекательной. Твёрдые губы и прямой взгляд подчёркивали округлое лицо и тёмные волосы. Когда мы обменялись рукопожатием, бормоча обычные приветствия, я задумалась, как Рамзес с ней познакомился и когда. Она улыбалась и закатывала глаза, словно намекая, что это их не первая встреча. У Рамзеса есть неприятная привычка привлекать женщин, особенно сильных духом.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я. – А где Нефрет?
– Я не знаю, где она, – ответил Рамзес. – Моя «сестра», если называть её так вежливо, как ты настаиваешь, хотя это и не подтверждено ни юридическими процедурами, ни кровным родством…
– Рамзес, – строго перебила я. – Ближе к делу.
– Да, матушка. Неожиданно оказавшись абсолютно свободным, я решил посетить нынешнюю демонстрацию. Ты же знаешь, как я сочувствую…
– Да, дорогой. – Перебивать других очень невежливо, но Рамзеса порой приходится прерывать. Он уже не был таким пагубно многословным, как раньше, но иногда срывался, особенно когда пытался что-то от меня скрыть. Я на время оставила эту тему и задал другой вопрос:
– Что происходит?
– Можешь убрать цепи, матушка, – ответил Рамзес. – Женщины решили, что мы устроим пикет и доставим петицию мистеру Ромеру. Мисс Панкхёрст сказала мне, что скоро они начнут раздавать плакаты.
– Чепуха! – воскликнула я. – С чего они взяли, что он примет делегацию? Раньше никогда такого не случалось.
– Недавно к нам присоединилась новая соратница, его старая знакомая, – объяснила мисс Кристабель. – Миссис Маркхэм заверила нас, что он откликнется на её просьбу.
– Но если миссис Маркхэм — старая знакомая, почему она вместо того, чтобы просто договориться о визите, подстрекает к... Рамзес, не прислоняйся к перилам. Твоё пальто вымажется в ржавчине.
– Да, матушка. – Рамзес выпрямился во весь свой рост – шесть футов. Цилиндр добавил ещё двенадцать дюймов, и мне пришлось признать, что мой сын придавал некую изысканность собранию, состоявшему почти исключительно из дам. Единственным мужчиной, кроме него, был человек в эксцентричном наряде, наблюдавший за дискуссией лидеров. Длинный, довольно потрёпанный бархатный плащ и широкополая шляпа напомнили мне персонажа из оперы Гилберта и Салливана – того, что высмеивал эстетическое движение и его томных поэтов[24]. Когда мой пытливый взгляд остановился на этом субъекте, он повернулся и обратился к дамам напыщенным, высоким голосом.
– Кто этот тип? – поинтересовалась я. – Я никогда его раньше не видела.
Рамзес, иногда демонстрирующий поразительную способность читать мои мысли, начал тихо напевать. Я узнала арию из упомянутой оперы: «Юноша невероятно пылкий, юноша с проникновенным взглядом, юноша ультрапоэтичный, суперэстетичный, необычный».
Я невольно рассмеялась. Мисс Кристабель смерила меня ледяным неодобрительным взглядом.
– Он брат миссис Маркхэм и ярый защитник нашего дела. Если бы вы соизволили присутствовать на наших предыдущих встречах, миссис Эмерсон, то знали бы об этом.
Она не дала мне времени ответить, что меня не приглашали на предыдущие встречи, и удалилась, высоко задрав нос. Я слышала, как юную леди хвалили за светлый ум и чувство юмора. Последнее, похоже, в тот момент явно хромало.
