– Я думаю, они скоро начнут, – протянул Рамзес.
Выстроилась неровная шеренга, принялись раздавать плакаты. На моём было написано: «Освободим жертв мужского угнетения!».
Собралась небольшая толпа зрителей. Мужчина с суровым лицом, стоявший в первых рядах, бросил на меня сердитый взгляд и крикнул:
– Тебе бы пора домой, стирать мужнины штаны!
Рамзес, следовавший за мной с плакатом «Голоса для женщин СЕЙЧАС!», громко и добродушно ответил:
– Уверяю вас, сэр, брюки мужа этой дамы не так остро нуждаются в стирке, как ваши собственные.
Мы нестройной цепочкой прошли мимо ворот дома Ромера. Они были закрыты и охранялись двумя констеблями в синих шлемах. Полицейские с любопытством наблюдали за нами. В зашторенных окнах особняка не замечалось никаких признаков жизни. Похоже, мистер Ромер отнюдь не был настроен принимать петицию.
Когда мы повернули обратно, мисс Кристабель торопливо вытащила Рамзеса из шеренги. Я, естественно, последовала за ними.
– Мистер Эмерсон! – воскликнула она. – Мы рассчитываем на вас!
– Конечно, – кивнул Рамзес. – На что именно?
– Миссис Маркхэм готова отнести нашу петицию в дом. Мы, дамы, соберёмся у констебля слева от ворот и не дадим ему её остановить. Как по-вашему, сможете ли вы задержать другого полицейского?
Рамзес поднял брови.
– Задержать? – повторил он.
– Конечно, вы не должны прибегать к насилию. Просто расчистите дорогу для миссис Маркхэм.
– Я сделаю всё возможное, – последовал ответ.
– Великолепно! Будьте готовы – они идут.
Так и было. Фаланга женщин, шествуя плечом к плечу, приближалась к нам. Всего около дюжины – очевидно, предводительницы. Две дамы, возглавлявшие процессию, были высокими и крепкого телосложения, и обе размахивали тяжёлыми деревянными плакатами с суфражистскими лозунгами. За ними я мельком увидела большую, но изящную шляпу с цветами и перьями, почти скрытую крупными фигурами. Неужели она принадлежала знаменитой миссис Маркхэм, от которой зависело так много? Мужчина в бархатной накидке, на чьё лицо падала тень от полей шляпы, шёл рядом с ней. Единственной, кого я узнала, была миссис Панкхёрст, замыкавшая шествие.
Они не замедлили своего неумолимого наступления, не обращая внимания ни на констебля, ни на сочувствующих; мне пришлось ловко увернуться, когда они рысью пробежали мимо. Демонстранты окружили изумлённого констебля слева от ворот, и Кристабель, пылая от волнения, крикнула: «Давайте!». Я услышала стук и лязг, когда один из деревянных плакатов приземлился на голову в шлеме.
Его напарник крикнул: «Ах ты!..» – и бросился на защиту друга. Рамзес шагнул вперёд и положил руку ему на плечо.
– Прошу вас, оставайтесь на месте, мистер Дженкинс, – добродушно произнёс он.
– Ох, мистер Эмерсон, не надо так! – жалобно воскликнул офицер.
– Вы знакомы? – спросила я. Меня это не удивило. У Рамзеса масса необычных знакомств. Полицейские более респектабельны, чем некоторые другие.
– Да, – кивнул Рамзес. – Как поживает ваш малыш, Дженкинс?
Голос его был приветлив, поза — непринуждённой, но несчастного констебля постепенно оттесняли к перилам. Зная, что Рамзес вполне справится сам, я обернулась, чтобы посмотреть, не нужна ли дамам моя помощь в «удерживании» другого констебля.
Мужчина лежал на земле, стаскивая с себя шлем, сдвинувшийся ему на глаза, а ворота отступили под стремительным натиском делегации. Ведомая двумя крупными дамами и поэтически одетым джентльменом, она достигла дверей дома.
Я не могла не восхититься стратегией и военной точностью, с которой реализовался замысел, но сомневалась, что делегация продвинется дальше. Полицейские свистки, топот ног и крики «Эй, что тут происходит?» возвещали о прибытии подкрепления. Миссис Маркхэм то ли уклонилась от своего обещания, то ли стала жертвой обмана: если бы Ромер согласился принять петицию, этот манёвр не понадобился бы. Дверь особняка наверняка была заперта, и Ромер вряд ли позволил бы своему дворецкому открыть её.
Как только эта мысль пришла мне в голову, ворота открылись. Я мельком заметила бледное, изумлённое лицо, которое приняла за лицо дворецкого, прежде чем оно скрылось за вторгшимися войсками. Они прорвались внутрь, и дверь захлопнулась за ними.
На улице дела шли не так хорошо. Полдюжины мужчин в форме бросились на помощь своему товарищу, попавшему в осаду. Грубо хватая женщин, они оттаскивали их прочь, а некоторых даже бросали на землю. С криком негодования я подняла зонтик и бросилась бы вперёд, если бы меня не удержали – почтительно, но крепко.
– Рамзес, отпусти меня немедленно, – выдохнула я.
– Подожди, матушка… я обещал отцу… – Он вытянул одну ногу, и констебль, приближавшийся ко мне сзади, с ошеломлённым восклицанием рухнул ничком.
– О, ты обещал отцу, да? Будь оно всё проклято! – воскликнула я. Но огорчение и рёбра, сдавленные сыновней рукой, не дали мне больше вымолвить ни слова.
Констебль, упавший из-за Рамзеса, медленно поднялся на ноги.
– Чёрт возьми, – заметил он. – Так это вы, мистер Эмерсон? Я и не узнал вас в этом шикарном наряде.
– Присмо́трите за моей матушкой, мистер Скаггинс? – Отпустив меня, Рамзес стал поднимать распростёртых женщин. – Право же, джентльмены, – процедил он с ледяным неодобрением, – англичане не должны так себя вести. Позор!
Наступило временное затишье. Мужчины в синем смущённо переминались с ноги на ногу, а дамы поправляли одежду и бросали на констеблей пронзительные взгляды. Я удивилась, увидев миссис Панкхёрст с дочерью, поскольку предполагала, что они вошли в дом вместе с другими предводителями делегации.
Затем один из полицейских прочистил горло:
– Это всё очень хорошо, мистер Эмерсон, сэр, но как же мистер Ромер? Эти дамы вломились…
– Необоснованное предположение, мистер Мёрдл, – возразил Рамзес. – Насилие не применялось. Дверь открыл слуга мистера Ромера.
В этот стратегически важный момент дверь снова открылась. Человека, стоявшего на пороге, невозможно было спутать ни с кем. Яркий свет, падавший сзади, окружил сиянием седые волосы и бороду. Столь же безошибочно, как и внешность, узнавался звучный голос, снискавший хозяину репутацию одного из величайших ораторов Англии.
– Милорды, леди и… э-э, то есть… прошу вашего внимания. Я согласился выслушать прошение моей старой подруги миссис Маркхэм при условии, что все остальные разойдутся мирно и без промедления. Верните своих людей к исполнению обязанностей, сержант.
За его спиной на мгновение я увидела пышно украшенную цветами шляпу, после чего дверь с грохотом захлопнулась.
Первой нарушила молчание миссис Панкхёрст.
– Ну вот, – торжествующе провозгласила она. – Разве я не гарантировала вам, что миссис Маркхэм одержит победу? Пойдёмте, дамы, мы можем отступить с честью.
Они так и сделали. Толпа, разочарованная таким безобидным финалом, последовала их примеру, и вскоре перед домом остались только я, мой сын и один констебль, который снова закрыл осквернённые ворота и встал перед ними.
– Пойдём, матушка? – Рамзес взял меня за руку.
– М-м… – отозвалась я.
– Прошу прощения?
– А ты не заметил что-нибудь необычное в...
– Где?
Я решила не упоминать о своей странной фантазии. Раз уж Рамзес не заметил ничего необычного, я, вероятно, ошиблась.
Мне следовало бы знать лучше. Я редко ошибаюсь. Единственное утешение – да, я промолчала, но даже если бы Рамзес мне поверил, то констебль, безусловно, нет, и к тому времени, как я заставила бы кого-то из начальства прислушаться к моему совету, преступление уже было бы совершено.
Когда мы добрались до дома, уже совсем стемнело, моросил мелкий грязный дождь. Гарджери высматривал меня; он распахнул дверь прежде, чем я успела позвонить, и обвиняющим тоном объявил, что все члены семьи ждут нас в библиотеке.
