Обезьяна – хранительница равновесия - Мертц Барбара

– Она пугающе красива, правда? Знаю, Амелия, знаю: красота бывает поверхностной, тщеславие – грех, а благородство характера важнее внешности – но большинство женщин продали бы душу, чтобы так выглядеть. Лучше пойду и напомню Сайрусу, что он счастливо женат. Только взгляните, как он на неё смотрит.

– Все смотрят, – улыбнулась я. – Но Нефрет, слава богу, совершенно лишена тщеславия, и именно эти качества делают её прекрасной. Без них она была бы всего лишь милой куколкой. Сегодня она в самом расцвете сил.

– Она, вне всякого сомнения, сияет, – задумчиво протянула Кэтрин. – То самое сияние, которое можно увидеть на лице девушки, если она находится рядом с мужчиной, завоевавшим её любовь.

– Не в вашем стиле прибегать к иносказаниям, Кэтрин. Если вы имеете в виду, что Нефрет влюбилась, боюсь, интуиция вас подвела. Её чувства к Говарду и Неду Айртону в лучшем случае дружеские, и, уверяю вас, она никогда не станет охотиться на женатых мужчин.

Моя шутка вызвала улыбку на губах Кэтрин.

– Без сомнения, я ошибаюсь. Я часто ошибаюсь.

В небе над Луксором появилась первая вечерняя звезда, и я уже собиралась предложить собравшимся пройти в гостиную, когда Рамзес повернул голову.

– Кто-то едет, – перебил он отца на полуслове.

Египтяне называют Рамзеса «Братом Демонов», и некоторые из них верят, что он видит в темноте, как африт^[114] или кошка. Не стану отрицать, что зрение у него превосходнейшее. Прошло несколько секунд, прежде чем я различила смутную фигуру всадника. Он спешился и направился к нам, и когда угасающий свет осветил его точёные черты, я издала восклицание:

– Боже правый! Неужели это… неужели это… сэр Эдвард? Что вы здесь делаете?

Сэр Эдвард Вашингтон – а это был действительно он – снял шляпу и поклонился.

– Мне приятно, что вы меня помните, миссис Эмерсон. Прошло несколько лет с нашей последней встречи.

Если стремиться к точности — прошло уже больше шести лет. Он почти не изменился: высокая фигура была такой же подтянутой, светлые волосы – такими же густыми, а голубые глаза смотрели на меня с тем же ленивым весельем. Я вспомнила манеры, о которых забыла из-за изумления. Изумления – и определённой доли беспокойства. При нашей последней встрече я прямо заявила сэру Эдварду, что ему следует оставить всякую надежду завоевать Нефрет, а он сообщил мне, менее прямо, но столь же недвусмысленно, что намерен попробовать ещё раз. И вот он здесь, и вот Нефрет, улыбающаяся и демонстрирующая ямочки на щеках особенно подозрительным образом.

Я встала и пошла ему навстречу.

– Вряд ли я забуду человека, который так усердно работал вместе с нами в гробнице Тетишери и который, к тому же, выручил меня из крайне неловкой ситуации.

Это упоминание напомнило Эмерсону о его манерах. Даже в лучшие времена они были далеки от совершенства, и он никогда не питал особой симпатии к сэру Эдварду; но благодарность взяла верх над неприязнью.

– Полагаю, риск быть задушенной можно назвать неловкой ситуацией, – сухо бросил он. – Добрый вечер, сэр Эдвард. Я не ожидал увидеть вас снова, но раз уж вы здесь, можете присесть.

Сэр Эдвард, казалось, был скорее удивлён, чем оскорблён этим весьма сдержанным приглашением. Его манеры были достойны восхищения. Он тепло, но ничуть не фамильярно приветствовал Нефрет; его замечания о том, как выросли Рамзес и Давид с тех пор, как он видел их в последний раз, отдавали лишь лёгкой снисходительностью. Рамзес в ответ выпрямился во весь рост, на дюйм-два выше сэра Эдварда, и пожал руку гораздо энергичнее, чем того требовала вежливость.

Как оказалось, сэр Эдвард был знаком со всеми остальными, кроме Кэтрин.

– Я наслышан о счастливой участи мистера Вандергельта и рад познакомиться с дамой, которую повсюду восхваляют, – изящно поклонился он.

– Как мило с вашей стороны, – ответила Кэтрин. – Я тоже слышала о вас, сэр Эдвард, но не знала о том удивительном случае, о котором упомянул профессор. Это секрет, или вы нам расскажете?

Сэр Эдвард скромно промолчал, а я сказала:

– Это уже не секрет. Не так ли, Эмерсон?

Эмерсон сердито посмотрел на меня.

– Люди нередко испытывают желание задушить тебя, Амелия. Этот… э-э… случай произошёл несколько лет назад, Кэтрин, когда моя благоразумная и рассудительная жена вздумала сломя голову отправиться на личную встречу с подозреваемой, не потрудившись сообщить мне о своих намерениях. Если бы сэр Эдвард не последовал за ней – по причинам, которые так и не были мне полностью объяснены – её, возможно, успешно убили бы…

– Эмерсон! – воскликнула я. – Хватит бередить старые раны! Мы как раз собирались удалиться в гостиную, чтобы подкрепиться и попеть рождественские гимны, сэр Эдвард. Надеюсь, вы присоединитесь к нам?

– Я не собирался вас беспокоить, – провозгласил упомянутый джентльмен. – Я просто пришёл поздравить вас с праздником и вручить вам небольшой знак моего уважения. – Он достал из кармана пальто небольшую шкатулочку и протянул её мне. – Да это, в сущности, пустяки, – продолжил он, игнорируя мою благодарность. – Я случайно наткнулся на неё на днях в антикварной лавке и подумал, что она может вам понравиться.

Внутри шкатулки находился амулет из синего фаянса длиной около двух дюймов. Литая петля свидетельствовала о том, что его носили на шнурке или верёвке в качестве защитного амулета – почти наверняка хозяйкой была женщина, поскольку вытянутая морда и вздутый живот принадлежали богине-гиппопотаму Тауэрет, покровительнице матерей и детей^[115].

– Как мило, – пробормотала я.

– Напоминание о нашей последней встрече? – Эмерсон, приподняв брови, резко обратился к сэру Эдварду. – Вы изменили своей обычной тактичности, сэр Эдвард; Тауэрет стала для нас символом опасности и неудачи.^[116]

– Однако вы одержали верх над обоими, – обаятельно возразил сэр Эдвард. – Я подумал, что это послужит напоминанием о вашем успехе, но если амулет не понравится миссис Эмерсон, она может смело его выбросить. Вероятно, это подделка; некоторые гурнахцы изготавливают превосходные подделки.

Он старательно избегал смотреть на Давида, но я не могла отделаться от мысли, что это упоминание совсем не случайно. Сэр Эдвард был с нами в тот год, когда мы познакомились с Давидом, трудившимся на одного из лучших фальсификаторов в Гурнахе.

– Вовсе нет, – быстро ответила я. – То есть… спасибо, сэр Эдвард. Я собираю коллекцию симпатичных маленьких амулетов; ваш будет приятным дополнением к Бастет, которую Рамзес подарил мне несколько лет назад, и к этому, который я получила совсем недавно.

Я показала маленького бабуина, прикреплённого к цепочке, на которой я уже носила кошку Рамзеса и скарабея Тутмоса III^[117], подаренного мне Эмерсоном на свадьбу. Сэр Эдвард наклонился, чтобы рассмотреть их.

– Бабуин – символ бога Тота, не так ли? Прекрасная вещица, миссис Эмерсон. Позвольте спросить, какое особое значение имеет этот амулет?

– Он символизирует дело, дорогое моему сердцу, сэр Эдвард – равные права для женщин. «Хукук аль-ма’ра», как здесь говорят. Мне его подарила женщина, которая принимает активное участие в этом движении.

– Тогда я не удивлён, что вы его носите. Но неужели такое движение действительно существует именно в Египте?

– Пламя свободы горит в сердцах всех женщин, сэр Эдвард.

Эмерсон фыркнул – не по поводу моих чувств, как я понимаю, а на мою манеру их выражать. Я отомстила, прочитав небольшую лекцию (точнее, довольно длинную) об истории женского движения в Египте, упомянув журнал, который мы видели, и курсы грамотности. Сэр Эдвард был слишком хорошо воспитан, чтобы изображать скуку, но я была уверена, что он искренне заинтересовался, о чём свидетельствовали задаваемые время от времени вопросы.

А Эмерсону было скучно, и вскоре он об этом заявил.

Как я и ожидал, нежелание сэра Эдварда мешать нам легко преодолели; я повела его в дом, и мы собрались вокруг фортепиано^[118]. Мягкий баритон сэра Эдварда влился в хор, и через некоторое время Эмерсон перестал хмуриться и присоединился к нам.