Рамзес тоже соображал медленно, но варианты были слишком очевидны, чтобы их упускать. Один шаг назад – и он вылетит за дверь. Там есть засов. К тому времени, как охранник выломает дверь или позовёт на помощь, он уже давно скроется. Это был единственный разумный выход. Безоружный и измученный, он не продержится и десяти секунд против такого громилы. Никто не узнает, что он сбежал. Давид без сознания. Или мёртв.
Рамзес бросился вперёд и вниз под острым углом, который, как он надеялся, поможет ему проскользнуть под ножом. Это движение неожиданно ошеломило его: грудь ударилась об пол с силой, от которой перехватило дыхание, но руки уже были там, где и было нужно, сжимая голые лодыжки под рваным краем галабеи. Он рванул изо всех сил.
Хотя не так уж и сильно. Правая рука подвела, но левая всё ещё функционировала, и этого оказалось достаточно, чтобы сбить мужчину с ног и отвлечь его внимание от ножа. Он упал с глухим стуком, который должен был сотрясти всё его тело, и ударился головой о стену. Удар лишь оглушил его, но дал Рамзесу время закончить дело. Затем он поднял нож и пополз сквозь навоз и пыль к Давиду.
Который был жив. Как только его рот и нос открылись, он сделал глубокий, прерывистый вдох. Рамзес перевернул его и начал резать верёвки. Он освободил руки Давида, прежде чем понял, что не все тёмные пятна на его рубашке — грязь. И выдохнул слово, которое даже отец произносил крайне редко.
– Рамзес?
– Кто же ещё? Насколько серьёзно ты пострадал? Идти сможешь?
– Приложу все усилия, как только ты освободишь мои лодыжки.
– Да. Верно.
Сделав это, Рамзес заткнул нож за пояс и наклонился к Давиду.
– Положи руки мне на плечи. У нас и так мало времени; если не можешь идти, я тебя понесу.
– Я хотя бы могу споткнуться. Помоги мне встать.
Сначала он даже споткнуться не мог. Рамзесу пришлось тащить его за дверь и через двор к воротам, которые Лейла оставила открытыми. Весили они примерно одинаково, но Рамзес мог поклясться, что за последние несколько часов Давид прибавил десять стоунов[147]. Его лёгкие разрывались, а колени превратились в желе. Он больше не мог этого вынести.
Затем он услышал крик из дома и понял, что может. Выброс адреналина пронёс их через ворота в тень. Нельзя останавливаться, подумал он. Пока нет. У них ещё оставалось время, время, одолженное у Лейлы. Он молился, чтобы ей удалось уйти. Он молился, чтобы и им удалось. Дом Абдуллы находился по другую сторону холма, и их похитители ожидали, что они направятся в этом направлении, и они… Они…
Происходило что-то странное. Пятна лунного света на земле дрожали, словно вода, в которую бросили камень. Деревья качались, будто от сильного ветра, но ветра не было. Он не мог отдышаться. Он упал на колени, увлекая за собой Давида.
– Идём. Абдулла...
– Не туда, дурачок. Слишком далеко.
Его тянули чьи-то руки. Лейлы? Она обозвала его дурачком. Он стоял, двигался, парил, сквозь серебристые и чёрные пятна, лунный свет и тени, пока вспышка солнечного света не ослепила его, и свет не сменился кромешной тьмой.
Я предпочитаю не вспоминать эти часы ожидания, но для полноты повествования необходимо дать о них хоть какой-то отчёт. Страдания Нефрет было переносить тяжелее, чем собственные, смягчённые знакомством с раздражающими привычками моего сына. Уже не первый раз он отправлялся в необдуманную и опасную экспедицию, не потрудившись меня предупредить. Задержка не обязательно означала катастрофу: он и Давид были взрослыми мужчинами (физически, если не эмоционально) и вполне владели различными приёмами самообороны, включая древнеегипетские борцовские приёмы, которые я им показала.
Так я, во всяком случае, говорила себе и пыталась убедить Нефрет. Но бесполезно. Они были в беде, она знала это, и это была её вина, что она не пошла с ними, и нужно было что-то с этим делать.
– Но что? – спросила я, с тревогой наблюдая за её шагами. Она не сняла рабочую одежду, и ботинки тяжело стучали по кафельному полу. Гор потерял всякое терпение, потому что она отказалась сесть и уступить ему колени; когда она проходила мимо, он протянул лапу и вцепился когтями ей в штанину. Она молча отцепилась от него и продолжила шагать по комнате.
– Нет смысла их искать, – утверждала я. – Где начинать поиски?
Эмерсон выбил трубку.
– В храме. К чёрту ужин, ни у кого из нас нет аппетита. Если я не найду их там, сразу же вернусь, обещаю.
– Не один, – возразила я. – Я пойду с тобой.
– Нет, не пойдёшь.
Мы обсуждали этот вопрос, но без того спокойствия, которую подразумевали произнесённые слова, когда Эмерсон поднял руку, призывая к тишине. И в этой тишине мы все услышали топот копыт.
– Вот, – сказал Эмерсон, и его широкая грудь облегчённо выдохнула. – Вот они. Мне нужно сказать несколько слов этим молодым людям за то, что они так вас напугали! Это Риша, или я ничего не смыслю в лошадях.
Да, это был Риша – мчавшийся, словно ветер. Он резко остановился и застыл, дрожа. Седло его было пусто, а на шее висел оборванный конец верёвки.
Мой дорогой Эмерсон немедленно принялся распоряжаться – так, как умеет только он. Меньше чем через десять минут мы были в сёдлах и готовы к отъезду. Нефрет хотела оседлать Ришу, но Эмерсон удержал её, зная, что она нас опередит. Однако благородный конь не собирался задерживаться. Умный и преданный, как пёс, он повёл нас обратно по тропе, по которой так поспешно пробежал. Она вела, как мы и ожидали, к храму Сети I.
Мы нашли Асфур, подругу Риши, по-прежнему привязанной к дереву у источника к северу от храма. В одной из комнат гипостильного зала, увидев свет наших свечей, тощая кошка с шипением прыгнула в тень. Она доедала остатки еды, принесённой мальчиками. На полу лежали их рюкзаки, две пустые бутылки из-под воды и куртки. Принадлежности для рисования были уже упакованы, так что, должно быть, мальчики собирались уходить, когда их захватили. Ни в храме, ни в окрестностях больше не нашлось никаких знаков их присутствия. Фонари и свечи не давали достаточного света, чтобы искать следы или пятна крови.
Нам ничего не оставалось, как вернуться домой. Теперь по комнате расхаживал Эмерсон; Нефрет сидела совершенно неподвижно, сложив руки и опустив глаза. Наконец Эмерсон произнёс:
– Они не покинули храм по своей воле. Они бы не бросили лошадей.
– Конечно, – согласилась я. – Я еду в Гурнах за… нет, не за Абдуллой, волнения и напряжение ему повредят… Селимом, Даудом и…
– Пибоди, ты никуда не пойдёшь. И ты тоже, Нефрет; оставайся здесь и постарайся держать тётю Амелию под контролем. Это чертовски сложная работа, поверь мне на слово. Я отправляюсь на дахабию. Шансы ничтожно малы, но кто-то, возможно, видел их. Я приведу с собой реиса Хассана и весь экипаж, а потом мы подумаем, что делать дальше.
Прошёл ещё один ужасный час. Эмерсон не вернулся. Вместо него пришёл реис Хассан с сообщением от мужа. Кто-то утверждал, что видел, как мальчики шли к паромной пристани. Если они отправились в Луксор, Эмерсон пойдёт по следу. Махмуд сопровождал его, а реис Хассан остался с нами.
Нефрет не отреагировала и даже не подняла глаз. Весь последний час она не двигалась. Внезапно она вскочила на ноги; Гор, сидевший у неё на коленях, скатился вниз и упал на пол. Сквозь его яростные вопли донеслись её слова:
– Слушайте! Кто-то едет!
Человек мчался галопом верхом на лошади, и я предположила, что это Эмерсон. Однако даже на расстоянии я поняла, что стройный силуэт не мог принадлежать ему.
– Селим, – спокойно сказала Нефрет.
