– Насколько мне известно, они работают в храме Сети, как и обещали.
– О, – Эмерсон расслабился. – Мне бы очень хотелось, Пибоди, чтобы ты перестала нарываться на неприятности. Никто не беспокоил нас с тех пор, как нашли тело этого мерзавца. Он был зачинщиком других нападений; теперь, когда его… э-э… убрали, нам нечего бояться.
Я откинулась на спинку кресла, чтобы насладиться отдыхом; наши детективные беседы всегда очень увлекательны.
– Ты считаешь, что между этими нападениями и попыткой похитить меня в Лондоне нет никакой связи?
– Это был Сети, – ответил Эмерсон. – Он всё ещё в Англии. Я обошёл все харчевни и кофейни, как и Рамзес. Мы не нашли никаких признаков того, что он вернулся в какое-нибудь прежнее своё пристанище.
– Сети, возможно, не имеет отношения к похитителю, Эмерсон. У меня есть и другие враги.
– Нечего хвастаться, Пибоди. – Эмерсон потянулся за разбитой чашкой, порезал палец, выругался и подошёл к столу. Брызнув содовой в стакан, он бросил через плечо: – И не пытайся оправдать этого убл… этого человека. Мы знаем, что это был он. Пишущая машинка, Пибоди. Вспомни пишущую машинку.
– Я ни на йоту не верю самовлюблённым выводам Рамзеса, – ответила я, принимая стакан, который мне протянул Эмерсон, и кивком выражая благодарность. – Невозможно отличить одну машинку от другой, и, кроме того, инцидент на Флит-стрит был лишён характерного для Сети стиля. Он не такой уж грубый и не такой… Милая Нефрет, на что ты уставилась? Закрой рот, дорогая моя, пока тебе туда муха не залетела!
– Я… э-э… я только что вспомнила кое-что, тётя Амелия. М-м… письмо, которое я обещала написать.
– Надеюсь, твой корреспондент — не сэр Эдвард, Нефрет. Я этого не одобряю. Он слишком стар для тебя, и ты слишком часто виделась с ним в последнее время.
– Всего полдюжины раз после Рождества, – возразила Нефрет. – И один раз была на вечеринке, где присутствовало сто человек.
Эмерсон поднялся на ноги.
– Если вы собираетесь сплетничать, я вас оставлю. Позовите меня, когда ужин будет готов.
Восточные скалы сияли в последних лучах заходящего солнца. Нигде на земле нет подобного цвета, и словами его не описать – бледно-розово-золотой с лавандовым отливом, словно светящийся изнутри. Чудесный угасающий свет мягко ложился на загорелые щёки Нефрет, но она избегала моего взгляда и нервно откашлялась, прежде чем заговорить.
– Могу ли я спросить тебя кое о чём, тётя Амелия?
– Конечно, дорогая. Это насчёт сэра Эдварда? Я рада, что ты хочешь со мной посоветоваться. У меня гораздо больше опыта в этих делах, чем у тебя.
– Дело не в сэре Эдварде. Не совсем. Кстати об опыте в таких делах… э-э… ты, кажется, считаешь, что он… Сети… достаточно… э-э… привязан к тебе, чтобы не… О Боже… Я не хотела тебя обидеть, тётя Амелия.
– Ты меня не обидела, дорогая, но если я понимаю, к чему ты клонишь (а я полагаю, что понимаю), то эта тема мне неинтересна.
– Я заговорила об этом не из праздного любопытства.
– Нет?
Тонкое горло Нефрет сжалось, когда она сглотнула.
– Хватит об этом, – добродушно улыбнулась я. – Боже, как стемнело, а ребята ещё не вернулись. Интересно, не вздумается ли им провести ночь на дахабии?
– Если бы они так решили, то сказали бы мне, – выпалила Нефрет. – Проклятье! Я знала, что следует пойти с ними!
Из рукописи H:
Погребальная пелена плотно облегала его тело, затыкая рот, закрывая глаза, сковывая руки и ноги. Его похоронили заживо, как того несчастного, чью мумию родители обнаружили в Дра-Абу-эль-Наге[143]. Когда-нибудь другой археолог найдёт его тело, смуглое и сморщенное, с открытым в безмолвном крике ужаса ртом, и…
Он проснулся с ощущением мучительного спазма, разрывающего каждую мышцу его тела. Было всё ещё темно, и он был неспособен пошевелиться, как мумия, но ткань закрывала только рот. Он мог дышать. Сосредоточившись на этом важном занятии, он заставил себя лежать неподвижно, вдыхая воздух через ноздри и пытаясь вспомнить, что произошло.
Они копировали рельефы в одной из боковых комнат гипостильного зала[144] и уже собирались сделать перерыв, когда услышали тонкий, высокий плач. Невозможно было сказать, принадлежал ли он человеку или другому виду животных, но существо явно было молодым и явно находилось в беде. Перебираясь через упавшие блоки и следуя по мрачным проходам, они последовали за жалобными, прерывистыми криками обратно в святилище, где тени лежали, словно лужи тёмной воды... Затем – ничего. Болела не только голова, но каждая часть его тела. Как долго он был без сознания? Должно быть, уже ночь; если бы солнце светило, он бы увидел полосы света из окон или дверей, даже если те закрыты ставнями.
С большим трудом он перевернулся на бок. Неудивительно, что ему приснились пелены для мумии; верёвку использовали весьма необычным образом. Кисти были связаны за спиной, а плечи притянуты к бокам; другой конец верёвки, обвивавшей его лодыжки, должно быть, прикрепили к чему-то невидимому, поскольку он не мог пошевелить ногами больше чем на несколько дюймов в любом направлении. В каком-то смысле это лестно, подумал он. Репутация отца, должно быть, передалась и ему. Даже могущественный Отец Проклятий не мог бы разорвать эти путы. Оставалось только ждать, пока кто-нибудь придёт. Он не сомневался, что кто-нибудь рано или поздно придёт. Они затратили столько усилий не для того, чтобы бросить его умирать от голода и изнеможения.
Но последняя мысль довела его до паники, и он заставил себя лежать неподвижно и ровно дышать. Кляп царапал ему губы. Ни на кляпе, ни во рту не осталось ни капли слюны, и казалось, что рот набит песком.
Воздух был спёртым и жарким, а запах... У каждой культуры есть свой особый набор запахов, различающийся в зависимости от общественного класса и личных особенностей, но легко различимый тем, кто это изучал. Запахи готовки были особенно характерными. Даже с закрытыми глазами он мог определить, находится ли он в английском поместье или на кухне коттеджа, в египетской кофейне или в немецкой пивной. Это помещение было не кухней, не пещерой и не сараем, а комнатой. В ней витал неуловимый, но безошибочный запах Египта, но когда-то её занимал некто с европейским вкусом – притом дорогим. Он не мог назвать этот аромат, но уже встречал его раньше.
Поверхность, на которой он лежал, была мягче пола, даже покрытого ковром или циновкой. Она слегка прогибалась при движениях и издавала слабый шорох. Значит, это была кровать или, по крайней мере, какой-то матрас.
Он лежал тихо, затаив дыхание, прислушиваясь. Раздавались и другие звуки: одни — слабые, далёкие и неразличимые, другие – тихие и близкие. Мышь, успокоенная его неподвижностью, выползла, шурша маленькими когтистыми лапками, и начала что-то грызть. Насекомые жужжали и звенели. Звук, который он частично надеялся, частично боялся услышать – звук другой пары напрягающихся человеческих лёгких – не был слышен. Унесли ли они и Давида, или оставили его мёртвым (или раненым) на полу храма?
Поскольку ему ничего другого не оставалось, он заставил себя заснуть. Он не предполагал, что техники медитации, которым его научил старый факир в Каире, сработают в таких условиях; но веки уже опускались, когда новый звук окончательно вернул его к бодрствованию. Перед ним, ниже, на уровне пола, появилась полоска света. Она расширялась, превращаясь в прямоугольник.
Женщина быстро проскользнула в комнату и закрыла дверь. Лампа, которую она несла, была тусклой и мерцающей – всего лишь клочок тряпки, плававший в масле – но после темноты свет чуть не ослепил его. Она поставила лампу на стол и села рядом с ним на кровать. На этот раз в её волосах красовались красные розы, а на запястьях сияло серебро.
