Думаю, ты бы нашла эти похороны трогательными, несмотря на их необычность. Кортеж возглавляли шесть бедняков, многие из которых были слепыми (что, к сожалению, слишком легко найти в этой стране, где так распространена офтальмия[222]), скандировавших символ веры: «Нет Бога, кроме Бога, и Мохаммед – пророк его; да благословит его Бог и сохранит его!» Сыновья, племянники и внуки Абдуллы следовали за бедняками, а за ними шли три юноши, которые несли Коран и распевали нежными высокими голосами то ли молитву, то ли стихотворение о Страшном Суде. Слова очень красивые. Я помню лишь несколько стихов: «Я превозношу совершенство Того, Кто создал всё, что имеет форму. Как щедр Он! Как милостив Он! Как велик Он! Даже если раб восстаёт против Него, Он защищает».
Профессор и Рамзес были среди тех, кому разрешили нести носилки, на которых лежало тело, без гроба, завёрнутое в тонкие ткани. Сразу после них шли Фатима, Кадиджа и другие женщины семьи. Остальные шагали за ними. Конечно же, присутствовали Вандергельты, мистер Картер, мистер Айртон и даже месье Масперо! По-моему, очень мило со стороны Масперо. К счастью, профессор был слишком занят попытками сохранить спокойствие, чтобы вступать с ним в спор. Как бы рассмеялся Абдулла!
После молитвы в мечети мы направились на кладбище и увидели, как Абдуллу похоронили в гробнице. Когда ты вернёшься в Египет, я отведу тебя туда. Это прекрасная гробница, соответствующая высокому статусу Абдуллы: под землёй находится сводчатая камера из оштукатуренного глиняного кирпича, а над ней – небольшой памятник, называемый шахид[223]. Я увела тётю Амелию, прежде чем мужчины заменили кровельные камни и засыпали отверстие.
Думаю, она до самого конца не осознавала, как сильно он дорог ей, а она – ему. Разве кто-то не говорил, что женщину судят по мужчинам, которые любят её настолько, что готовы за неё умереть? (Если нет, то я приписываю эту заслугу себе.) Что же тогда, чёрт возьми, нам думать о тёте Амелии?! Профессор (разумеется), Гений Преступлений и благородный египетский джентльмен – ведь именно таким сэр Эдвард и был, пусть и не по рождению, но по природе.
«А как же Гений Преступлений?» – спросишь ты. Что ж, дорогая, мы не нашли и следа его. И поверь, профессор искал везде! Видела бы ты его лицо, когда тётя Амелия повторила ему некоторые слова Сети! На этот раз она ничего не утаила, и очень хорошо; сомневаюсь, что мы видели Сети в последний раз. Честно говоря, дорогая, я бы с удовольствием познакомилась с этим человеком! Он вёл себя как истинный джентльмен. Вот что, по-моему, на самом деле бесит Профессора. Он бы предпочёл, чтобы Сети вёл себя как невоспитанная скотина, и тогда у профессора имелась бы возможность презирать его.
Сэр Эдвард тоже скрылся. Он так и не вернулся домой, но написал профессору. Письмо было очень вежливым и крайне занимательным. По крайней мере, мне оно показалось занимательным. А профессору – нет.
Мои дорогие профессор и миссис Эмерсон,
Надеюсь, вы простите мне грубость – то, что я покинул вас так внезапно и без формального прощания; но уверен, что вы понимаете причины моего поступка. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем решиться подать на меня официальную жалобу. Вам будет трудно доказать, что я совершил преступление, а само разбирательство станет достаточно неприятным и приведёт всех нас к неоправданной затрате времени.
Примите мои соболезнования в связи со смертью Абдуллы. Я научился им восхищаться, хотя, боюсь, он не ответил мне взаимностью. Один знакомый вам джентльмен также просил меня выразить свои сожаления. Он винит себя (вы же знаете восприимчивость его совести) в том, что не смог вовремя задержать известную вам даму. Из-за ненастной погоды, как вы, несомненно, помните, мы смогли добраться до Луксора только после того, как её предупредили о вашем и моём побеге. Она, судя по всему, поняла, что игра окончена, и что наш друг идёт по её следу – и, уверяю вас, так оно и было. Мы добрались до Гурнаха менее чем через час после этого печального события. Мой друг также просил передать вам, что для мужчины нет большего счастья, чем умереть за любимую женщину – и что это его твёрдое убеждение. Не могу сказать, что разделяю это чувство, но нахожу его достойным восхищения.
Передайте мои приветствия (не осмеливаюсь выразиться сильнее) мисс Форт, вашему сыну и его другу. С нетерпением жду возможности нашей новой встречи.
Будучи преисполнен к вам искреннего уважения,
подписываюсь своим настоящим именем –
Эдвард Вашингтон.
Вскоре мы вернулись к работе – ведь нет лучшего способа справиться с горем, чем постоянный труд. Я чувствовала, что жизнерадостная и, можно сказать, богохульная энергия Эмерсона поутихла. Он скучал по Абдулле, как и все мы; трудно было представить себе жизнь без него. Однако Селим вполне справлялся. Он обладал той же властной аурой, которой в неизмеримо большей степени обладал его отец, и рабочие приняли его главенство без возражений. Хотя, если честно, немного поддразнивали его, и он совершенно серьёзно заявил мне, что намерен отрастить бороду.
Жизнь должна продолжаться, как я и сказала Эмерсону. (Не буду записывать его ответ.) Удовольствие мужа от работы омрачало не что-то одно, а совокупность причин: кропотливая работа по расчистке гробницы номер Пять; рост общественной активности в результате прибытия месье Масперо и ряда других учёных, желающих увидеть открытие мистера Дэвиса; и, прежде всего, сильнейшее расстройство из-за того, что мистер Дэвис уничтожает одно из важнейших открытий, когда-либо сделанных в Долине Царей.
Эмерсон использовал слово «уничтожает», и то же самое можно сказать и о «важности». Он склонен преувеличивать, когда злится. Пока было неясно, насколько значительной может оказаться находка, но она, безусловно, представляла интерес, и я была вынуждена согласиться, что расчистку гробницы можно было бы провести и получше.
Вернувшись в Долину в четверг, мы обнаружили, что Нед Айртон удаляет насыпь от входного коридора. Мрачное выражение лица Эмерсона, когда он стоял, уперев руки в бока, и наблюдал за происходящим, могло бы повергнуть в панику кого угодно. Нед начал заикаться.
– Сэр… миссис Эмерсон… д-доброе утро всем, я рад вас видеть. Абдулла бы нам сейчас пригодился, согласны? Но с панелями всё будет в порядке, вот увидите. Я вставляю подпорки, пока убираю из-под них обломки, и я очень осторожен, и я… э-э…
– Вполне, – ответил Эмерсон голосом, похожим на раскаты грома. Он посмотрел на полоски пыли на лестнице. – Вода. Вчера шёл дождь. Довольно сильный.
– Никакого ущерба, – отозвался Нед. Голос его дрогнул, но он расправил плечи и смело продолжил: – Именно так. Месье Масперо был здесь вчера, и он…
– Был здесь? – повторил Эмерсон.
Рамзес сжалился над своим несчастным юным другом.
– Отец, люди уже должны быть на месте; разве ты не хочешь убедиться, что потолок в дальнем углу надёжно укреплён, прежде чем они начнут? У Селима нет опыта Абдуллы.
Долг и забота о безопасности своих людей всегда были для Эмерсона превыше всего. Он позволил Давиду и Нефрет увести себя.
С разрешения отца Рамзес провёл большую часть этого и следующего дня с Недом, хотя не думаю, что мог чем-то помочь. Его рассказы были неутешительными. Конечно, я не советовала ему кривить душой, но мне бы очень хотелось, чтобы он хоть немного уклонился от прямого ответа.
– В гробнице собралось немного воды ещё до недавней бури, – повествовал Рамзес. – То ли конденсат, то ли дождь, проникший сквозь длинную трещину в потолке. Ничего не было сделано для укрепления золотой фольги на панелях. Честно говоря, непонятно, что тут поделать. Она исключительно хрупкая, и большая её часть уже отслоилась, просто лежит на поверхности; даже дыхание её тревожит.
