Иоанна Хмелевская (Избранное) - Хмелевская Иоанна

Что, может, я и от капитанов отрекусь?..

Может, я трусливо скрою тот факт, что проиграла на скачках все свои деньги, заняла у ростовщика на пару дней и теперь мчусь отдавать долги?..

Возможно, речь шла и вовсе не об этом? Этого я так никогда и смогла вспомнить.

Достаточно того, что по моей квартире ураганом пронеслась бешеная ярость, так что даже странно, что я не сожгла свое жилье непогашенной сигаретой, брошенной в груду различных легковоспламеняющихся материалов, — их у меня сейчас уйма. Будь у меня в руках граната без чеки, я и гранату бы метнула.

И ведь я не убила это ничтожество. Ну, почти. Но свое прокричала. Тоже мне, супермен нашелся, воплощенное благородство, идолище на пьедестале, перед которым покорная жрица должна священный огонь возжигать, а я, видать, недостаточно красиво поленья складывала. Может, и жриц было поболе одной, это ни малейшего значения не имело, не всякую допускали в святилище, некоторые только фимиам в его честь курили, но ни одна не дождалась не то что награды — даже похвалы.

Молчание идолища означало, что придраться не к чему.

И все жили надеждой. Идиотки.

Щедрость была идолищу неведома. Жаждать! Требовать!

Причем намеками, не говоря явно, чего владыка желает, пусть сама догадается. И ничего не давать взамен.

Зато симулировать большое желание что-то дать, ловко создавать и подпитывать эти самые большие надежды — вот оно, кристальное благородство и забота о чувствах ближнего. Полон рот поучений, как надо беречь нежные чувства других, то есть — его, любимого.

О, я нашла у него куда больше достоинств, не только эти душевные мелочи. Я прокричала всё. В результате он забился в корчах, ибо такое надругательство над святынями оказалось совершенно непереносимо. Пьедестал — вдребезги, и как теперь с этим жить?

«Скорую» я вызывать не стала. Он перестал биться в падучей и ушел своими ногами.

Больше он не появлялся, а через год-другой оказалось, что кое-какие настоящие достоинства были и у него. Ножи у меня затупились, а ножницы как-то хуже резали. Ну, невелика цена за окончательное истребление собственной глупости, и в конечном итоге мне остались какие-то жалкие крохи злости на саму себя. Ну, дурища я, и все тут!

Я ощутила какую-то особую свободу от всякого ига и уехала.

Одна весьма пожилая особа, некая пани Амелия, категорически настаивала, что она любит заросли. Учитывая возраст, она за свою жизнь располагала изрядным временем, чтобы эти заросли взлелеять, и на все претензии отвечала железным упрямством.

Речь шла о так называемых ведомственных участках, которые раздавали трудящемуся люду в далекие «времена ошибок и извращений», когда обожательница чащобы была моложе на полвека с гаком. На этом участке вкалывала вся семья, и тогда, конечно, ни о каких зарослях не могло быть и речи, но старшее поколение переселилось на тот свет, младшее — разлетелось по этому, и пани Амелия осталась одна.

Вот ей и не хватило сил.

От тяжкой работы ей пришлось отказаться — не столько, наверное, из любви к зарослям, сколько из-за слабости. На ведомственных сотках всегда действовало требование надлежащего использования выделенной территории, на участке должны были царить чистота, порядок и эстетика, претензий к владелице зарослей предъявляли множество, на что пани Амелия отвечала, что она любит заросли, ничего от нее вокруг само не сеется, никакие сорняки не расползаются, а все вместе смотрится живописно. Человек на старости лет имеет право удовлетворять свои эстетические потребности.

Вообще-то да, выглядело все это живописно и вреда окружению не приносило. Переплетаясь воедино, малина, ежевика, барбарис, смородина трех цветов, цветущий кустарник неведомого роду-племени, плющи, декоративные колючки, корнеплоды (тоже цветущие, вопреки своему предназначению), всякие там фиалки-горошки, — все вместе мало того что немилосердно сбилось в кучу, но к тому же еще цвело буйным цветом и плодоносило. Тропинка от калитки к домику, прозванному беседочкой, существовала, пройти по ней было можно, хотя таинственные колючки слегка хватали за ноги, брюки и юбки. Но в стороны ничего не расползалось, так что, собственно говоря, чащоба — ее личное дело. Владелицы, то есть. Наконец от нее после долгих препирательств отстали в надежде, что не будет же эта баба жить вечно. Налицо, что молодость от нее давно убежала, старушка вот-вот умрет — и порядок. На всякий случай проверили юридический статус участка, и оказалось, что у пани Амелии есть наследница, какая-то двоюродная внучка, которую, впрочем, никто не видел, поскольку к участку она ни малейшего интереса не проявляла.

Но она была. Существовала. И это всех успокоило.

По другую сторону узенькой аллейки был еще один участок, с которым тоже обращались весьма оригинально. Возделывали его члены одной семьи, все, как один, полные энтузиазма, но меняющиеся раз в три года, раз в пять лет, раз в год, а временами даже от весны до осени или от осени до весны.

В садоводстве рука у них была легкая, все там роскошно разрасталось, поэтому ни у кого не было повода капризничать и критиковать. Только вот в силу постоянной смены рабочих бригад ни одна человеческая душа не могла бы определенно сказать, кому, собственно, принадлежит этот участок, кто там распоряжается и кто хозяин.

Юридически собственник там не менялся, но он, увы, давно покоился в могиле. Что не помешало ему пять лет назад получить похвальную грамоту за исключительную красоту садика на собственную фамилию. Посмертно.

Вот на этом участочке в приятный дождливый июньский день находились две особи разного пола и скульптурной внешности. Одежда их выглядела контрастно: на даме были только рабочий фартук на лямочках и тонюсенькая пластиковая накидка от дождя; мужчина же одежды презрел, оставшись в плавках и коротких резиновых сапогах. Зрелище это ничего необычного собой не представляло, поскольку дачники постоянно отдыхали среди своих райских кущ в пляжных нарядах, однако погоду для этого обычно выбирали солнечную. А сейчас ровно и упорно моросил мелкий дождик, и небо, все в бескрайних тучах, не обещало скорых перемен погоды. Однако же было жарко. Очень жарко. Дождь не охладил многодневную тропическую жару, а существу мужского пола явно нравился теплый душ.

Участок находился в состоянии очередной мелкой переделки. Ближе к аллейке располагалось нечто, с течением лет превращавшееся то в парник, то в мини-оранжерею, то контейнер для компоста. Нечто являло собой яму с забетонированными стенками, длиной три метра, шириной метр двадцать, и как раз преображалось из компостного состояния в оранжерейное. Богатую питательными веществами землю уже почти вычерпали, а ее слой в несколько сантиметров теперь заботливо выскребали чем-то вроде грабель с необыкновенно густыми зубьями и маленькой лопаточкой. Этому занятию как раз увлеченно предавалось существо мужского пола.

Существо женского пола приглядывало за работой, стоя у мужчины за спиной. Одной рукой дама опиралась на древко еще одной лопаты, огромной, местами железной, с красивым профилем: прямые края плавно сходились в форме клюва. В другой руке дама держала какие-то предметы. Вид у дамы был слегка раздраженный.

— А теперь — говорила она, — мой муж умер. Уже почти семь месяцев прошло. Мне кажется… я думаю… Что ты на это скажешь?

Существо мужского пола прекратило скрести граблями и протянуло руку назад.

— Малый точильный камень, — сказал мужчина.

Дама засуетилась. В руке у нее скопилось слишком много предметов, она поспешно освободила другую руку, привалив лопату к плечу, что-то вытащила из кармана и подала джентльмену.

Тот взял предмет, не глядя, секунду подержал, после чего снова протянул руку назад.

— Я сказал: малый. Вот так выглядит твоя помощь, даже размер инструмента не можешь понять. Мне нужен малый точильный камень.

Даму пробила нервная дрожь. Все выпало у нее из рук, она стала шарить по карманам рабочего фартука, пелеринка ей мешала. Дама вытащила еще какие-то инструменты, выбрала один, подала джентльмену. Ну вот, теперь она угадала, подала то, что нужно.