Ночи синего ужаса - Фуасье Эрик

Он вошел в прачечную на цыпочках, застав служанку врасплох, обнял ее сзади и поцеловал в шею, в том самом волнующем месте, где завивались короткие прядки волос, не забранные в пучок на затылке. Эмильена резко обернулась, и при виде его на ее лице отразилось смятение – та самая смесь тревоги, колебаний, сомнений, которую он только что разглядел в глазах блондинки, привязанной к кровати. Они с Эмильеной не обменялись ни словом. Время как будто зависло на несколько секунд. А потом чары вдруг рассеялись. Она порывисто отстранилась и уставилась на него с высокомерной насмешкой. Он сконфуженно попятился с видом ребенка, которого отчитали за шалость. Эмильена подхватила корзинку с выглаженным бельем и молча удалилась, оставив его стоять с опущенной головой и безвольно повисшими руками. А в коридорах старой, затерянной в глуши усадьбы еще долго металось эхо ее хлесткого, презрительного смеха.

Он и сегодня боялся услышать этот смех. Но теперь он знал, как его прервать раз и навсегда. После того давнего злополучного опыта ему так и не удалось почувствовать себя полноценным мужчиной. Ни разу. Он неоднократно пытался преодолеть свой болезненный страх перед женщинами, но лишь выставлял себя на посмешище снова и снова, испытывая только унижение и стыд. И в конце концов решительно отказался от этих попыток. По крайней мере, между приступами. Ибо подчинять себе женщин можно было разными способами. И как минимум с одной из них он мог достигнуть в этом совершенства.

С садистской ухмылкой человек достал из кармашка хирургической скатки остро отточенный скальпель и провел его кончиком по обнаженной груди жертвы.

Глава 3. Возвращение в «Сюрте»

Бюро темных дел, возглавляемое инспектором Верном, занимало два тесных, неудобных мансардных помещения на последнем этаже Префектуры полиции. Раньше они служили жилыми комнатами для прислуги, в те времена, когда это старое здание на улице Иерусалима еще было резиденцией председателей Парижского парламента [18]. Однако Валантену, который предпочитал поменьше общаться с коллегами из других подразделений, такое уединенное рабочее место пришлось по душе. При этом он знал, что даже скромные условия труда и крошечный штат его Бюро не мешают означенным коллегам косо смотреть на него, главу «этой лавочки», где раскрываются всего два-три дела в год. Несмотря на успешные расследования инспектора Верна, одни объясняли существование его Бюро нелепой блажью чиновников, постоянно сменявшихся на посту префекта, другие видели в нем дорогостоящую игрушку, отбирающую у них дополнительное финансирование, которому можно было бы найти лучшее применение для решения обычных полицейских задач.

Валантен размышлял об этом своем щекотливом положении, пролистывая, как всегда в начале каждой недели, рапорты об общем состоянии дел в столице. Его прервал письмоводитель, прибежавший с известием о том, что начальника Бюро темных дел желает видеть новый глава бригады «Сюрте».

– Как? Сейчас? Спозаранку? – удивился Валантен.

Письмоводитель подтвердил, что новоназначенный комиссар настаивает на немедленной встрече с инспектором.

Заинтригованный Валантен, гадая, что могло вызвать такую спешку, заглянул в соседний кабинет, где Аглаэ обустраивала местечко для Тафика под недовольными взглядами Подвоха.

– Я отлучусь ненадолго, – предупредил инспектор Верн. – Похоже, моя слава уже гремит за пределами наших чердачных чертогов, и преемнику комиссара Эбера не терпится познакомиться со мной поближе. Он требует, чтобы я явился к нему немедленно.

– А если серьезно, – нахмурилась Аглаэ, – у тебя есть предположения, зачем ты мог ему понадобиться?

Валантен пожал плечами:

– Ни единого. Но раз уж тебя интересует мое мнение, поговорка «дабы жить счастливо, надо жить скрытно» [19] очень верна для отношений между службами нашего августейшего заведения. Вызов от нового назначенца, даже если это простая формальность, не предвещает ничего хорошего.

Через пару минут молодой инспектор уже ступил в просторные владения «Сюрте» на втором этаже старого парламентского особняка и постучал в дверь комиссарского кабинета, с которой еще не успели снять табличку с фамилией «Эбер». В ответ прозвучало приглашение войти, произнесенное суровым мужским голосом, который показался Валантену смутно знакомым.

Помещение за дверью тонуло в полумраке, поскольку тяжелые бархатные шторы почти целиком закрывали высокое окно, выходившее на набережную Сены. У стены за большим рабочим столом, покрытым черным лаком, смутно проступал массивный силуэт хозяина кабинета – он развалился в кресле, приняв самую что ни на есть непринужденную позу, то есть водрузил скрещенные ноги на кожаный бювар, прикрывающий столешницу. Когда Валантен двинулся к нему, человек молча поднялся и подошел к окну, чтобы раздернуть шторы. Хлынувшая в кабинет волна солнечного света явила взору светлые вьющиеся волосы, мощный затылок и квадратные плечи нового шефа «Сюрте». А в следующий миг он обернулся, театрально раскинув руки, и с широкой торжествующей улыбкой, как будто ему удался веселый розыгрыш, шагнул навстречу гостю.

Валантен мгновенно узнал и эту смутно бандитскую повадку, и мужественные черты лица с небольшим шрамом над верхней губой, и золотую серьгу-колечко в правом ухе.

– Вы?! – воскликнул инспектор. – Право слово, вот уж не ожидал вас здесь увидеть!

Видок расхохотался – смачно и оглушительно:

– Признайтесь же, что мой сюрприз удался на славу!

– Еще бы! – хлопнул себя ладонями по ляжкам Валантен. – Вы ведь любили повторять, что ноги вашей не будет на улице Иерусалима!

– Ба! – взмахнул рукой бывший каторжник, будто отметая этот довод, и снова уселся за стол. – Только дураки никогда не меняют мнения, а я льщу себя надеждой, что вы меня таковым не считаете.

– Стало быть, префект снова доверил вам пост главы бригады «Сюрте»? В голове не укладывается!

– Вероятно, великие министерские умы пришли к выводу, что в нынешние смутные времена я могу им пригодиться. Однако не стойте же передо мной столбом! Какого дьявола! Устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома!

Валантен, еще не оправившийся от удивления, покорно уселся в кресло.

– А как же ваша фабрика в Сен-Мандэ? – спросил он. – Вы столько усилий приложили, чтобы начать производство и продажу вашей знаменитой бумаги, которую невозможно подделать, и нестираемых чернил!

Видок вздохнул с видом фаталиста:

– С этим покончено! Пришлось все продать себе в убыток. Я же взял за правило нанимать на работу только бывших каторжников, ступивших на путь исправления, и за это на меня ополчились все местные жители. Они нажаловались властям, что мое промышленное производство, дескать, наносит непоправимый вред их реке. Лицемеры! На самом деле им не давало покоя преступное прошлое моих работников – не хотели терпеть их рядом с собой!

– Для тех, кто хорошо знает человеческую природу, в этом, увы, нет ничего удивительного.

– Как же вы правы, друг мой, – поморщился Видок. – Пока всякие ничтожества марали бумагу, рассуждая о том, как помочь бывшим заключенным вернуться в общество и освоиться в жизни, я действовал. И представьте себе, никакой благодарности от общества не получил. Едва лишь в местной коммуне случалась какая-нибудь неприятность – вишни кто-то нарвал без спроса или какого-нибудь доброго буржуа обчистили по всем канонам воровского искусства, – хор кумушек обоих полов тотчас принимался верещать: «Это банда Видока! Ату его, ату!» При такой рекламе, знаете ли, клиенты не спешили выстраиваться ко мне в очередь.

– Мне очень жаль, дружище, – отозвался Валантен с ноткой искреннего сочувствия. – Однако это же поразительно – видеть вас снова в статусе первого полицейского Франции!

Его собеседник улыбнулся с мудрой иронией:

– О, я не строю на сей счет иллюзий. Господа вышестоящие отнюдь не изменили отношения ко мне. Для них я навсегда останусь уголовником из тулонской каторжной тюрьмы, не кем иным, как помилованным смутьяном. Но правительству Казимира Перье нужно любой ценой вернуть порядок на улицы Парижа и покрепче прижать своих политических противников. Жиске, нынешний префект, меня терпеть не может, но он прагматик. Ему прекрасно известно, что мои методы доказали свою эффективность в прошлом, и он решил, что стоит рискнуть и разыграть-таки карту под названием Видок.