– Не сравнивай журналистскую этику «Голливудского репортера» с «Гардиан». Его сто лет как удалили по нашей просьбе.
– Но кто это делает? Кто такая эта «мерабелла»?
– Ее не существует. «Грэньюлар» вбухала кучу бабла в рекламу Диллейновой шарманки про геноцид армян; отрядили, наверное, стажера с ведерком дерьма, вот он ходит и разбрасывает, авось где-нибудь да налипнет.
– Но ведь это правда, Несс, ты действительно изменила сценарий, а это… Черт… – Попытки выстроить связную логическую цепочку вызывали головокружение. Я закинул в рот дольку красного апельсина. – Даже если это люди Диллейна, у них есть информатор. Кто-то рассказал им про Райю, про «Гамлета». Может, они уже всё знают и просто ждут удобного случая.
– Делайла уверяет, что, когда «Оскар» будет у нас в кармане, никто и не вспомнит про грязь, которой тебя поливали анонимы. Так что не теряй связи с реальностью и не высовывайся. Мы в этом не участвуем.
– Это должен быть человек, имеющий отношение к училищу…
Несс вздохнула.
– …Но если так, откуда ему знать про сценарий? Даже я не знал, хотя участвовал в съемках.
– Адам, послушай… – Она успокаивающе подняла руку, кивком указала на официантов, снующих с подносами по залу, полному людей.
– Ты сказала «мы».
– Что?
– Когда ты говорила про изменения в сценарии, ты сказала «мы». – Я наклонился к ней, на тарелке звякнула вилка. – Кто «мы», Ванесса?
– Адам Сили, – процедила она сквозь зубы, словно отчитывала детсадовца, разбившего любимую елочную игрушку бабушки. – Вчера два миллиона человек видели тебя по телевизору. Мы находимся в общественном месте. Возьми себя в руки, пока не обосрался на глазах у всех.
Я почувствовал, как в дальнем конце ресторана кто-то встал из-за стола, чтобы нас сфотографировать.
Не сводя глаз с Ванессы, я взял нож и начал тыкать в бокал свекольного сока, наклоняя его над скатертью. По лицу Ванессы было видно, что еще немного, и сок окажется на ней. Она схватила бокал и отодвинула на дальний край стола.
– Джонатан, – сказала она. – Мы встречались с ним выпить кофе примерно через месяц после конфуза с «Декомпрессией».
– Ты встречалась с Джонатаном?
– Он сам со мной связался. Сказал, что беспокоится и что вы говорили ночью после драки с инструктором.
Поднявшись, я окинул взглядом зал, и к нам подскочил официант. Ванесса заказала еще кофе. Я вернулся на место.
– Ты убедила меня улететь на другой континент, только чтобы оказаться подальше от Джонатана.
– Он считал, что тебе просто нужен правильный проект. Я показала ему несколько сценариев, спросила совета – сам понимаешь, мне это далось нелегко, но я правда не знала, что делать. Я не ожидала, что ты изъявишь желание снова с ним работать.
Я вспомнил, как позвонил ему среди ночи, после того как Пауло вытащил меня из воды. Мы не общались несколько лет, но Джонатан молча слушал, пока я рассказывал, что решился на свой поступок, осознав, что фильм про дайверов может увидеть он. Я рассказал, что отец умер, а Джонатан всегда был самым близким мне человеком, и за последние годы, что мы не общались, я совершенно перестал понимать, кто я и зачем всем этим занимаюсь. И как бы я ни убеждал Несс и себя самого, на самом деле я отстегнул страховку, потому что всерьез хотел утопиться. Я сказал Джонатану, что больше не могу, что мне нужна помощь. Он долго молчал, прежде чем ответить.
– Тебе не нужна помощь, Адам. У тебя есть цель, – сказал он. – Знаешь ли ты, как мало людей успевают осознать, ради чего живут?
Он повесил трубку, раздраженный тем, что я вывалил на него свои неврозы, и тем не менее этот разговор воодушевил меня больше любого друга или психотерапевта. Я должен радоваться: у меня есть цель. Но если Джонатан сам связался с Несс, которой так и не простил мой переезд в Штаты, должно быть, мое признание тронуло его сильнее, чем я думал.
– Это он предложил изменить сценарий?
Закусив губу, Ванесса помотала головой.
– Мы с ним это обсуждали. В другом варианте Луанна выпивала яд, как Джульетта. Но нет. Повешение было моей идеей.
– Почему ты мне не рассказала?
– Не знаю, Адам. Вы с Джонатаном – это такой фрейдистский компот… Работать твоим менеджером – все равно что идти по канату, натянутому над баком с акулами, которые страдают биполярным расстройством. Особенно в тот период.
– И что это значит?
– А то, что я понятия не имею, как ты отреагируешь, потому что не знаю, с кем общаюсь: с тобой, с кем-то из твоих персонажей или с какой-то дикой смесью из нескольких ролей – двух, трех, сколько зацепится за удочку. Я ничего не рассказываю, потому что так проще. Убиться можно. Эта история… От нее так просто не отмахнуться, врать не буду, но, если не подливать масла в огонь, рано или поздно она затухнет. Остается надеяться, что она докатится до Штатов сейчас, а к нашему возвращению завтра вечером про нее уже забудут. Сегодня постараемся не привлекать внимания. Посиди в номере. Я отправлю к тебе массажиста. Или тренера по пилатесу. Может, даже получится заказать обслуживание, чтоб тебе, ну, не знаю, блинчики креп-сюзетт прямо в номере напекли, как в восемьдесят седьмом, но только, умоляю тебя, не выходи из номера.
В номере меня не оставляли мысли о призраке. Все ученые и театральные историки из книг Нины, разбирая «Гамлета», считали своим долгом написать о нем. Учитывая современную амбивалентность отношения к Богу и загробной жизни, это та часть пьесы, которая оставляет режиссеру больше всего свободы прочтения. Порой призрака трактовали буквально, как материальное воплощение духа старого короля, который посещает сына и требует возмездия для убийцы. Но иногда его представляли как плод воображения Гамлета, порождение горя и черной меланхолии. И тогда текст призрака произносил сам Гамлет: дескать, он не желает признавать очевидное, правду о преступлении, совершенном дядей и матерью, а подсознание упрекает его за бездействие. А еще призрака представляли галлюцинацией, психотическим эпизодом, рожденным из абсолютного и бесповоротного помешательства Гамлета.
Вот только слова, которые я слышал той ночью в хижине, мертвый голос, произносящий «Как ты мог?», появились в сети. И не раз, что исключало возможность списать все на совпадение. Их видела Несс, видела Эмбер – видели все. Если только мое подсознание не выдумало все происходящее, если это не я комментирую видео с собственными выступлениями, это не может быть призрак. Это должен быть живой человек.
Спустя полтора часа такси доставило нас с Эмбер на Портобелло-роуд. Человек, который это делал, знал Консерваторию, знал, что произошло в последние недели репетиций «Гамлета», знал о сценарии «Человека из леса» больше, чем я сам. А изучив рассылки Консерватории, которые годами копились на древней электронной почте, я обнаружил, что в выпускном спектакле моя коллега по фильму должна была играть Изабеллу из «Мера за меру», но по неизвестным причинам этого не случилось. Мне нужно было поговорить с Эмми.
Сцена 2
Несмотря на то, что Патрик работал вместе с Джонатаном над моей ролью, в тот же день я продолжил репетиции в качестве Гамлета. Меня не заменили, но Джонатан заявил, что «гибкость состава пойдет спектаклю на пользу». Он и раньше предупреждал, что положение фигур на доске может измениться, но никому и в голову не приходило, что это коснется персонажа, которому принадлежит добрая половина реплик в пьесе, длящейся три с половиной часа.
На репетиции вставной пьесы прежние комплексы царапали меня, как кассетную ленту, заставляя путать слова. Хотелось, чтобы Джонатан раскритиковал меня за эти ошибки, но всю репетицию он не поднимал головы от текста и вполголоса обсуждал оформление сцены с помощницей режиссера, Раккой. С тем же успехом я мог зачитывать вслух телефонный справочник.
– Учи Лаэрта, Адам, – только и сказал он в конце репетиции, выходя из зала.
В тот день наши собирались в «Марафон» – кебабную и по совместительству ночной клуб напротив «Раундхауса» [547], но я задержался у шкафчика: хотел дождаться, когда все уйдут, и поработать над монологами в зале, пока во мне еще осталось что-то от Гамлета. Нина вернулась за мной с улицы, от нее воняло сигаретами.
