– Насчет вчерашнего, – сказала она, облокотившись на шкафчик в паре метров от меня.
– Что?
– На кладбище.
– А, это. Не бери в голову.
– «Не бери в голову»? Совсем уже? Ты меня обидел.
– В смысле извини. Я был в шоке.
Я озадаченно смотрел мимо нее, шестеренки в голове крутились, занятые одним-единственным вопросом: как меня угораздило заполучить в соперники актера, которого мне никогда не превзойти?
– Пошли с нами тусить. – Нина заглянула мне в лицо, пытаясь привлечь мое внимание.
– Не могу. Мне надо… – Я помахал зачитанным томиком «Гамлета».
– Даже не представляю, как тебе сейчас должно быть обидно. Но, возможно, тебе это пойдет на пользу.
– Что именно?
– Не играть Гамлета.
Я вытаращился на нее.
– В смысле из тебя получился бы потрясающий Гамлет. Сам знаешь, я твоя главная поклонница и всегда ею буду, но учитывая ситуацию с твоей мамой…
Ее щеки раскраснелись от холода, непослушные кудри лезли в глаза.
– Если ты даже со мной об этом не мог поговорить, стоит ли вскрывать эту рану ради роли в спектакле?
– Ради Гамлета.
– Ты уже начал меняться.
– Меняться?
– Не знаю, как объяснить… Ходишь пришибленный, как под прессом. Я боюсь, что ты нырнешь слишком глубоко. Потерять маму в таком возрасте, видеть, как она спивается…
– Давай не будем сейчас…
– Вот! О чем и речь. Несмотря на тяжелое детство, ты вырос замечательным человеком. Может быть, из-за того, что тебе пришлось преодолеть, мне и нравится быть с тобой. Но снова зарываться в этот кошмар… Ты даже не представляешь, как больно это будет. Люди от такого с ума сходят, меняются до неузнаваемости – навсегда. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой; я не понимаю, зачем тебе это. Так что в долгосрочной перспективе, возможно, это к лучшему.
– Поэтому ты не захотела играть Офелию?
– Что?
– Слишком боишься спускаться в темноту?
– Во мне нет темноты.
– Джонатан открыл перед тобой дверь, впервые за два с половиной года, а ты не сделала ничего. Как будто ты этого не хочешь.
– Может, и не хочу. Я уже разделась догола, что еще мне придется сделать? Ночевать в Гринвичском парке, собирать цветы и песенки петь, пока не тронусь умом? Когда Джонатану понравился мой этюд, я должна была радоваться, а вместо этого могла думать только об одном: чем это все закончится? – Она спрятала лицо в ладони. – Не хочу с тобой спорить. Эта грызня – это не ты, не мы. Это чертова Церковь. – Она протянула мне руку. – Давай уйдем отсюда.
Я посмотрел на ее протянутую руку, и внутри все сжалось. Может быть, она права и Гамлет того не стоит, может быть, судьба уберегла меня от спуска в пещеру внутри себя, из которой я бы уже не выбрался. Я взял Нину за руку и сжал ее. Она посмотрела на меня и удовлетворенно выдохнула, словно сдала невероятно сложный экзамен. Тяжелая входная дверь за ее спиной распахнулась, шарахнув по каменной стене.
– Нажремся как свиньи! – проревел Патрик; за его спиной маячило еще несколько человек. – Эй, звезда! – крикнул он через весь коридор. – Ты идешь с нами, это не обсуждается!
Он отцепил меня от Нины и, чуть не оторвав от пола, вытащил в холодный январский воздух навстречу толпе одногруппников, взбудораженных перспективой косяков в три листа и дешевой водки. Я оглянулся – Нина хохотала, глядя на меня в центре шумной компании, которую внезапно начала считать такой смешной, – и меня охватило мучительное ощущение, что я сдался, уступил, что она победила.
– Витаминчику? – Патрик плюхнулся на диван и сунул мне под нос ключ с щепоткой белого порошка. Последние час или два, что мы провели в квартире, я заправлялся пивом и гадал, когда откроют чипсы. – Давай, плейбой.
Дома меня разок угощали кокаином – мне не понравилось. Но это был Патрик, а я уже попрощался с Гамлетом, так что наклонился к ключу и вдохнул; ноздри обожгло так, что пришлось проверить, не пошла ли кровь.
– Жесть, это еще что такое?
– Кетамин.
– Ясно… Твое здоровье.
Патрик глянул на меня искоса, улыбнулся с намеком на жестокость. Пробовать кетамин мне еще не доводилось. Ванесса бы не одобрила, но ее с нами не было, а я, возможно, уже разжалован до Лаэрта, так что к черту. Патрик насыпал новую порцию – гораздо меньше моей – и вдохнул. Я закрыл один глаз; вещество начало посылать в мозг волны слабости.
– Тяжко, да? – сказал Патрик.
– А?
– Гамлет, монологи, вес истории. Хочется выплевывать слова, но так, чтобы каждое имело значение. Понимаешь, о чем я? – Он безмятежно пожал плечами, словно мы играли в двух разных спектаклях, а не соперничали за одну роль. – А текст! Черт ногу сломит, блин, до двух ночи приходится сидеть.
– Когда Джонатан попросил тебя выучить роль?
– Да еще в начале семестра.
Патрик залпом допил свой джин с тоником. Я растерялся. Квартиру Джонатана я покидал с чувством полного взаимопонимания, образ Гамлета начинал складываться. А он вынес из той недели осознание, что мне нужно подготовить замену.
– Я уже успел полюбить Лаэрта, – продолжал Патрик. – И агенты говорили, что роль мне подходит, но… В любом случае я в лютом предвкушении. Поставить настоящий спектакль с вами, раздолбаями, после всего, что мы пережили за эту пару лет… Это будет… будет… – Он стиснул зубы, выпучил глаза. Я подумал, не попросить ли отсыпать мне еще из пакетика. – Смекаешь, да? Просто… ар-р-р! – Он зарычал, как тигр. – Для нас обоих это охренительная возможность.
Он закинул руку мне на плечо. Я забрал себе пакетик, завидуя его великодушию. Диван начал покачиваться, как на волнах. Припорхала Анна К., уселась между нами.
– Чем это мы занимаемся? – спросила она. – Драка на ножах накануне примерки, победителю достается роль принца Датского! – Она покатилась со смеху от собственной шутки. – Джонатан обкончается.
Не прекращая смеяться, она прильнула к Патрику. По-моему, на первом курсе Патрик с ней спал, но отношения в группе развивались так стремительно, что я толком не мог уследить.
– Дорси нам голову морочит, – сказал Патрик. – Он бы не стал тратить на тебя восемь недель репетиций, если бы не планировал поставить на главную роль. – Он треснул меня ладонью по колену.
– Думаешь? – спросил я. Повертел в руках пакетик; чувствовал я себя здорово – настолько, что залез в пакетик ногтем и занюхнул еще немножко.
– Естественно. Я для него просто марионетка.
– Но роль все равно выучил? – уточнила Анна.
Схватив со спинки дивана фиолетовый шарф, она начала наматывать его мне на горло. Я огляделся в поисках Нины, увидел, что она в дальнем углу кухни наперегонки с Пацанами глушит сидр из банок, и на секундочку ею загордился.
– Пригодится на кастингах. – Патрик не без усилий поднялся с дивана и побрел на кухню. Анна схватила с журнального столика чью-то меховую шапку и напялила мне на голову. Диван засасывал меня все сильнее, количество одежды на мне росло, и я все больше укреплялся в мысли, что не смогу встать. Анна принесла камеру и, рыдая от смеха, сфотографировала меня.
– Как думаешь, он прав? – спросил я сквозь три слоя шарфов. – Что это буду я?
Она не услышала. Возможно, я забыл открыть рот. А может, и глаза. Но мне было хорошо. И я знал, что все будет хорошо.
Весь следующий день я варился в коктейле из кетамина, лагера и чувства вины. Роль Гамлета у меня не отняли, но Джонатан хотел, чтобы я ее заслужил. Когда я попытался сесть за текст, слова рассыпались, словно колония муравьев таскала их по бумаге. Может быть, мое участие в вечеринке порадовало Нину, да мне и самому приятно было снова ощутить себя частью двадцать восьмой группы, но единственным моим преимуществом перед Патриком была целеустремленность, отсутствие «сытости», как выразилась Несс, а я умудрился лишить себя и этого. Нина предложила заесть похмелье сытным завтраком – я отказался и вместо этого, настежь распахнув мансардное окно, курил одну сигарету за другой в надежде, что январский воздух приведет меня в чувство, но вместо этого только схлопотал обострение сухого кашля, который с Рождества так и не отпустил меня до конца. В ту ночь я спал под окном без одеяла. Не думаю, что стремился заболеть, но в то же время – уже не знаю, кто во мне говорил, Гамлет или Адам, – я чувствовал, что заслуживаю наказания.
