Тёмные очки - Карр Джон Диксон

Возникло ритмическое потрескивание, экран вспыхнул, а потом потемнел. Слышно было, как дышат люди, находящиеся в комнате. Эллиот ощущал присутствие огромной бандитской фигуры доктора Фелла, которая громоздилась над теми, кто сидел в креслах, однако это ощущение теплилось где-то на периферии; все его внимание было сосредоточено на тех сценах, которые им снова предстояло увидеть и значение которых было так очевидно, если дать себе труд над ними поразмыслить.

В темноту экрана скользнули вертикальные блики света, дрожащие на краях. Снова было видно, как открываются на экране двери; расплывчатые пятна превратились в резкое изображение комнаты за закрытыми дверями, на которые они сейчас смотрели. И когда они увидели сверкающий камин, белый свет, падающий на стол, белый циферблат часов, у Эллиота появилось жуткое чувство, что они видят настоящую комнату, а не ее изображение. Создавалось впечатление, что они смотрят на реальную комнату сквозь прозрачную пелену, – пелену, которая съела все краски, сведя их только к двум: серой и черной. Иллюзия усиливалась благодаря тиканью реальных часов. Это тиканье совпало с ритмичным – взад-вперед – движением маятника на часах на экране. Перед ними была комната – призрак ее, зеркальное отражение; настоящие часы отсчитывали там вчерашнее время, и открытые окна впускали вчерашний воздух.

А затем на них посмотрел Маркус Чесни из своего кабинета.

Ничего удивительного, что Марджори вскрикнула: его фигура была почти такого же размера, как в жизни. И эта реакция была вызвана не тем, что благодаря игре света его лицо было похоже на лицо вампира, это произошло от ощущения реальности происходящего. В своем зеркальном изображении Чесни продолжал заниматься своим делом. Он сел за стол лицом к ним, отодвинул конфетную коробку с серым рисунком в сторону и начал свои манипуляции с двумя небольшими предметами, лежавшими на столе.

– О, слепая курица! – прошептал профессор Ингрем, подаваясь вперед, так что его макушка коснулась луча проектора. – Теперь я вижу. Ничего себе, стрелка для метательной трубки! Теперь я вижу! Вижу…

– Это не важно, – оборвал его доктор Фелл. – С этим не возитесь. Не занимайте этим предметом свое внимание. Следите за левой стороной экрана. Вот входит доктор Немо.

Словно ответив на зов, на экране внезапно возникла тощая фигура в цилиндре. Человек сразу же, как появился, обернулся к ним лицом; и они, на этом близком расстоянии, смотрели ему в глаза, скрытые темными, слепыми очками. Четко, словно увеличенные, вырисовывались отдельные детали: потертый ворс на цилиндре, лохматый шарф с отверстием, сквозь которое виднелся нос, странная походка доктора Немо, которая стала заметна, когда он расхаживал по комнате. Подойдя к столу и повернувшись к ним почти спиной, он быстро проделал всю процедуру с заменой конфетных коробок.

– Кто это такой? – строго спросил Фелл, как только фигура появилась и начала двигаться. – Посмотрите как следует. Кто это?

– Это Уилбер, – сказала Марджори. – Это Уилбер, – повторила она, вставая с кресла. – Разве вы не видите? Разве вам не знакома его походка? Посмотрите на него. Это Уилбер.

В мощном голосе доктора Чесни звучало удивление.

– Девушка права, – твердил он. – Господи, это же ясно как день. Но этого не может быть! Это не может быть Уилбер. Он же умер.

– Он действительно очень похож на Уилбера, – признал профессор Ингрем.

Несмотря на темноту, чувствовалось, как он весь напрягся. Он пошевелился, пристально всматриваясь в экран:

– Подождите! Здесь что-то не то. Здесь какой-то фокус. Я готов поклясться…

Доктор Фелл не дал ему договорить. От мерного стрекотания проектора у них звенело в ушах.

– Сейчас мы к этому подойдем, – сказал доктор Фелл, когда Немо двинулся к другому краю стола. – Мисс Уиллс! Примерно через две секунды ваш дядя должен произнести какие-то слова. Он смотрит на Немо. Он собирается ему что-то сказать. Смотрите на его губы. Прочитайте по губам и скажите нам, что именно он говорит. Внимание!

Девушка стояла возле экрана, нагнувшись вперед так, что ее тень почти касалась его. А сейчас казалось, что гул проектора почти не слышен. Наступило молчание. Странное, неестественное молчание. Когда серые губы Маркуса Чесни зашевелились в зеркальной комнате, Марджори одновременно с ними начала говорить. Голос ее был непривычно высок, звучал неестественно, словно мысли ее были не здесь, а где-то далеко. Это был тихий, призрачный голос, в нем таился свой собственный ритм.

Она говорила:

– «Вас, доктор Фелл, я не люблю.

Причину про себя таю.

Однако…»

Вся группа пришла в страшное возбуждение.

– Что все это значит, черт возьми? – взорвался профессор Ингрем. – Что вы там говорите?

– Я говорю то, что говорит он. Вернее, говорил! – воскликнула Марджори. – «Вас, доктор Фелл, я не люблю…»

– Уверяю вас, это очередной фокус, – сказал профессор Ингрем. – Я не такой сумасшедший, чтобы этому поверить. Я находился здесь, я все видел, я слышал его. И я прекрасно знаю, черт побери, что он ничего подобного не говорил.

Ответил ему доктор Фелл.

– Конечно не говорил, – подтвердил доктор Фелл глухим, усталым голосом. – И следовательно, фильм, который вы смотрите, показывает не то, чему вы были свидетелем вчера вечером. И следовательно, нам подсунули не тот фильм. И следовательно, этот ложный фильм нам подсунул убийца, уверяю вас, что именно он является подлинным. И следовательно, убийца…

Ему не было нужды продолжать.

Эллиот в три прыжка пересек сноп света и оказался возле Хардинга, который вскочил на ноги. Увидев Эллиота возле себя, Хардинг невольно размахнулся, метя противнику в лицо. Эллиот ожидал, что им придется схватиться. Он мечтал об этой драке, чуть ли не молился о том, чтобы она состоялась. Вся его неприязнь к этому человеку, которая постепенно превращалась в ненависть, все то, что он был вынужден в себе подавлять, все то, что он знал о Хардинге, о том, что он сделал и почему он это сделал, – все это поднялось в его душе, взорвалось неслышным криком, и он набросился на противника, испытывая чистую, неподдельную радость. Однако сопротивление длилось недолго. После первой же попытки защититься нервы Хардинга не выдержали. Глаза его закатились, гримаса жалости к самому себе исказила его лицо, и он рухнул к ногам Марджори, уцепившись за ее юбки, в глубоком обмороке. Пришлось приводить его в чувство с помощью коньяка, прежде чем принять необходимые меры предосторожности и объявить ему о том, что он арестован.

Глава двадцатая

Дело об убийстве ведет психолог

Примерно час спустя доктор Фелл собрал всех в библиотеке перед пылающим камином. Однако Марджори там не было. Не было по вполне понятным причинам и Бостуика с Хардингом. Все остальные сидели полукругом перед огнем в позах, которые Эллиот, сохранивший, несмотря на смертельную усталость, способность смотреть на вещи юмористически, назвал бы достойными голландского натюрморта.

Доктор Чесни заговорил первым. До этого он сидел, положив локти на ломберный столик и опустив на них голову.

– Итак, – пробормотал он, подняв голову и оглядев присутствующих, – это все-таки был посторонний. Черт возьми! Мне кажется, я это чувствовал костями, всем своим нутром.

– Правда? – вежливо отозвался профессор Ингрем. – А мне кажется, именно вы постоянно твердили, какой прекрасный человек этот Хардинг. Во всяком случае, тогда, когда вы с таким вкусом устроили сегодня эту великолепную свадьбу…

Доктор Чесни вспыхнул:

– Неужели вы не понимаете, что я вынужден был это сделать, будь оно все неладно! По крайней мере, мне так казалось. Хардинг меня уговорил. Он сказал…

– Он много чего говорил, – мрачно заметил майор Кроу.

– Но когда я думаю о Марджори, о том, чего ей стоила вся эта история…

– Что же вы об этом думаете? – спросил профессор Ингрем, подбирая кости и складывая их снова в чашечку. – Вы всегда были плохим психологом, мой мальчик. Неужели вы думаете, что она его любит? Что она вообще его когда-нибудь любила? Как по-вашему, почему я выразил сегодня такой решительный протест против этой мерзкой, поистине дьявольской затеи?