Тёмные очки - Карр Джон Диксон

Номер три. Это сделала мисс Уиллс. Когда Фрэнки принес ей пакетик с обычными, безвредными конфетами, в кармане ее плаща уже лежал аналогичный пакет с заранее заготовленными – отравленными. Она положила в карман обычные, достала оттуда отравленные и попросила Фрэнки вернуть их назад и поменять. Таким образом отравленные конфеты оказались в средней коробке. Вы следите за изложением событий?

Эллиот нахмурился:

– Да, сэр, все это понятно. Однако…

– Совершенно верно! – перебил его майор, глядя на своего гостя гипнотическим взглядом. – Я знаю, что вы хотите сказать. Вот в чем закавыка. Она купила шесть конфет. А в коробке оказалось в общей сложности десять. Если в том пакетике, который она вернула, было шесть конфет, откуда взялись остальные четыре? А если в пакетике было бы десять конфет вместо шести, миссис Терри наверняка бы заметила это, высыпая конфеты в коробку.

Комиссар Бостуик из местной полиции до сих пор не произнес ни слова. Это был высокий грузный человек, он сидел сложив руки и устремив взор на календарь. Тут он прокашлялся, прочищая горло.

– Некоторые люди считают, что могла и не заметить, – сказал он. – В особенности если она торопилась.

Снова прочистив горло, он добавил:

– Скотленд-Ярд или там не Скотленд-Ярд, но мы доберемся до этой сволочи, поймаем проклятого убийцу, даже если это будет последнее дело в нашей жизни.

Воздух в душной комнате словно завибрировал от этой вспышки. Майор Кроу посмотрел на Эллиота.

– Бостуик, – проговорил он, – воспитан в правилах благопристойности. И если уж он так говорит, можете себе представить, что думают остальные!

– Понятно, – сказал Эллиот, внутренне содрогнувшись. – А что, действительно считают, что мисс Уиллс…

– Это вам придется выяснить самому. Люди, как правило, не склонны заниматься всякими тонкостями. Это наше дело. Вот в чем беда. Прежде всего всех поразила полная бессмысленность происшедшего; было такое впечатление, что за этим стоит некий извращенный ум. К тому же… ну… нам ничем не помогает тот факт (хотя, к счастью, завсегдатаи «Голубого льва» этого не знают), что обстоятельства этого дела полностью совпадают со знаменитым случаем отравления в Брайтоне, который произошел шестьдесят лет тому назад. Вам приходилось слышать о деле Христианы Эдмундс в тысяча восемьсот семьдесят первом году? Она использовала ту же самую уловку с отравленными конфетами и ребенком, которого попросила их заменить. Запасной, заранее подготовленный пакет был у нее, кажется, в муфте, она ловко подсунула его ребенку, словно фокусник.

Эллиот подумал, вспомнил.

– Христиана Эдмундс, если я правильно помню, – сказал он, – была психически ненормальна. Она умерла в Бродмуре.

– Да, – подтвердил майор, не делая попытки смягчить положение. – И некоторые считают, что наша девица кончит тем же.

После неловкой паузы он продолжал рассудительным тоном:

– Но давайте подумаем, какие у нас данные для того, чтобы возбудить против нее дело. Впрочем, речь идет скорее об отсутствии таковых. Ничего, ну решительно ничего! Прежде всего – никак нельзя установить, откуда она достала яд: нет никаких доказательств того, что она покупала, взяла у кого-то, украла или нашла хотя бы миллионную часть грана яда. Местные жители отвечают на этот вопрос весьма легко: она любимица доктора Чесни; а Джо Чесни, как они говорят, человек крайне рассеянный и неаккуратный, стрихнин у него валяется повсюду, все равно что табак. Совершенно верно, у него в амбулатории есть стрихнин, однако он дал нам полный отчет о его наличии и применении.

Во-вторых, сама миссис Терри клянется, что в пакетике, который возвратил ей Фрэнки Дейл, было только шесть конфет.

В-третьих, если преступление совершила Марджори Уиллс, она вела себя до чрезвычайности глупо. Она не приняла даже тех мер предосторожности, которые приняла Христиана Эдмундс. В конце концов, Брайтон – большой город, и женщина, которая выбрала для своей цели незнакомого ребенка, имеет все шансы остаться неузнанной. А эта девица! Посреди дороги, в городишке, где все друг друга знают, заговорить с мальчиком, которого считают ее любимцем, в присутствии свидетелей? Да она сделала все возможное, черт меня побери, чтобы привлечь к себе внимание! Если она действительно собиралась отравить конфеты, она бы сделала это, не вызывая подозрения, так, как я вам говорил, помните?

– Согласен, инспектор, предположим, мы предъявим ей обвинения – но в них нет ни одного пункта, который опытный адвокат не разбил бы в пух и прах; и мы не можем произвести арест ради того только, чтобы доставить удовольствие разным Джонам и Дикам. Помимо всего прочего, я надеюсь, что это неправда. Она славная девушка, и до сих пор про нее никто не мог сказать ничего дурного, разве только, что все Чесни немного странные.

– А когда против нее возмутилось общественное мнение – до или после того, как они уехали за границу?

– Ну, подспудно подозрение существовало, а вот вышло на поверхность после того, как они уехали, тут уж страсти разгорелись вовсю. А теперь, когда они вернулись, стало еще хуже прежнего. Тут вот наш комиссар боится, как бы какие-нибудь горячие головы не отправились громить оранжереи Маркуса Чесни. Я, правда, эти страхи не разделяю. Наш обыватель много болтает, однако он достаточно спокоен и терпелив. Он ждет, пока начнут действовать власти, и начинает бунтовать только в том случае, если они этого не сделают. Господи, я-то очень бы хотел сделать все, что можно! – жалобно воскликнул он. – У меня у самого есть дети, и мне, как и всякому другому, не нравится это дело. К тому же сам Маркус Чесни ведет себя так, что это нисколько не помогает делу. Вернувшись домой, он поднял страшный крик, уверяя всех и каждого, что сам раскроет это преступление, если мы на это неспособны. Насколько я понимаю, он был здесь позавчера, говорил какие-то глупости, задавал вопросы…

Эллиот навострил уши.

– Правда? – спросил он. – А какие вопросы он задавал?

Шеф местной полиции вопросительно посмотрел на комиссара Бостуика. У того отчаянно заклокотало в груди, прежде чем слова поднялись к горлу, а потом на язык.

– Этому господину хотелось узнать, – саркастически проговорил Бостуик, – какого именно размера были конфетные коробки на прилавке миссис Терри. Я спросил его, зачем ему нужны эти сведения. Он разозлился и заявил, что это не мое дело. Я сказал, что в таком случае пусть он обратится к самой миссис Терри. Тогда он сказал, – комиссар усмехнулся с некоторым удовлетворением, – тогда он заявил, что у него есть еще один вопрос, но, поскольку я такой безнадежный дурак, он мне его не задаст, а отвечать за последствия придется мне самому. Он сказал, что ему всегда было известно, что я не отличаюсь наблюдательностью, а теперь он убедился, что у меня вообще в голове пусто.

– У него, по-видимому, idée fixe [5], – объяснил майор, – он считает, что человек в большинстве своем не способен точно описать то, что он видит или слышит…

Эллиот не успел ответить, так как в этот момент зазвонил телефон. Майор Кроу несколько раздраженно посмотрел на часы, чье громкое тиканье наполняло всю комнату и стрелки показывали двадцать минут первого. Бостуик грузно поднялся, подошел к аппарату и снял трубку, пока Эллиот и шеф местной полиции предавались своим неспокойным мыслям. Майор устал и находился в подавленном настроении; что же касается Эллиота, то для определения его состояния духа следовало бы употребить значительно более энергичное выражение. Голос Бостуика вывел их из оцепенения – вероятно, несколько визгливый оттенок, с которым он спросил: «Что?» Майор Кроу резко обернулся, его стул со стуком полетел к письменному столу.

– Это доктор Джо, – с трудом проговорил комиссар. – Поговорите с ним лучше сами, сэр.

У него на лбу блестели капли пота, хотя по выражению глаз ничего нельзя было прочитать. Он протянул трубку майору.

Майор поднес ее к уху и молча слушал около минуты. Из трубки доносились звуки речи, хотя слов разобрать было нельзя. Затем шеф местной полиции осторожно положил трубку на рычаг.