Шпионская леска - Дейтон Лен

– Да, – кратко ответил я. Странно, что мне раньше не приходила в голову эта мысль: ведь Вернер родился в этом доме во время войны. Здесь он провел свои детские годы. Должно быть, с домом Лизл у него были связаны какие-то светлые воспоминания. Как странно, что он ни разу не говорил со мной об этом! – И еще, – продолжил я, – в этом доме живет ваша племянница.

– Ингрид, – кивнула Лизл. – Да, она моя племянница.

– Конечно, – улыбнулся я. Раньше Лизл говорила всем и каждому, что Ингрид – незаконнорожденная дочь ее сестры, а потому не может считаться ее племянницей. И вот – неожиданная перемена. Выходит, Ингрид удалось покорить сердце тетушки.

– Ты куда-то спешишь? – спросила Лизл. – Все время на часы посматриваешь.

– Надо сходить в банк. На мой счет должны перевести деньги, а я немного задолжал Фрэнку.

– Да, думаю, у Фрэнка полно денег, – заметила Лизл и, поерзав на стуле, поморщилась. Таким образом она выразила и восхищение щедростью заимодавца Фрэнка, и моей честностью как должника.

Я уже встал, чтобы уйти, но Лизл остановила меня:

– Кстати, я все время забываю передать тебе те вещи, которые остались от твоего отца. Надо бы в них разобраться.

– Что за вещи?

– Пистолет, военная форма, насквозь проеденная молью, – он почти никогда не носил ее, только в исключительных случаях, раскладушка, которую твоя мама давала на время фрау Грибен, английские книги – по-моему, Диккенс, табуретка на одной ножке, матрас… Еще осталась целая кипа бумаг – счета, квитанции… Собиралась выбросить все на помойку, но потом решила: вдруг они тебе пригодятся?

– А где вы нашли эти бумаги?

– В старом письменном столе. Твой отец так торопился, когда уезжал. Сказал, что еще вернется и все разберет, но, видишь, все забыл! Сам знаешь, какой он был рассеянный. А потом я стала использовать эту комнату под кладовку и сама позабыла обо всем.

– Где эти бумаги?

– Я почти уверена, что там ничего важного, иначе твой отец написал бы мне. Если хочешь, я хоть сейчас выброшу все на помойку. Я бы давно так и сделала, но Вернер считает, что надо сперва спросить твоего разрешения. Он попросил меня поскорее освободить кладовку, хочет переоборудовать ее под ванную комнату…

– Знаете, мне все же хотелось бы взглянуть, что это за бумаги.

– Ах, Вернер только и думает что о ванных! Ванную комнату ведь не возьмешь напрокат…

– Мне бы посмотреть эти бумаги, Лизл…

– Вот увидишь, он доберется и до спален! Ну а какой в этом прок!

– Так когда я смогу взглянуть?

– Что ты так волнуешься, Бернд? Все лежит в надежном месте. Кладовка забита этим хламом… Пока я все оттуда вынесу… короче, на следующей неделе. Или через неделю. Точно не могу сказать. Мне важно было узнать, интересуют ли тебя вообще эти бумаги…

– Да, Лизл, они меня интересуют. Спасибо.

– И пожалуйста, купи мне мишленовский путеводитель по Франции [8] последнего выпуска. Старые мне не нужны.

В течение последних лет Лизл практически никуда не выходила из дома, разве что порой в банк наведывалась. После недавнего инфаркта она вынуждена была отказаться даже от этих коротких прогулок. Неужто она собралась к своей сестре Инге, жившей во Франции?

– Вы хотите поехать во Францию? – спросил я.

– А почему бы и нет? Всеми делами теперь занимается Вернер. Они с Ингрид отпускают меня съездить куда-нибудь отдохнуть.

Я знал, что на самом-то деле Вернер вынашивал идею поместить Лизл в хороший дом для престарелых… Впрочем, объяснять ей это сейчас было бессмысленно.

– Хорошо, Лизл, я обязательно поищу для вас новый мишленовский путеводитель по Франции.

– Интересно, где у них там самые хорошие рестораны? – весело проговорила Лизл.

Я так и не понял, было ли это шуткой. В моем распоряжении оставалось еще около двух часов. Я решил прогуляться по Курфюрстендамм. Снегопад прекратился, ярко светило солнце. От вчерашних свинцовых туч не осталось и следа. Впрочем, теплее не стало – ледяной ветер пронизывал до костей.

Звено советских реактивных истребителей с воем преодолевало звуковой барьер, заставляя бедных берлинцев в ужасе зажимать уши, – эта «звуковая атака» являлась частью целой системы издевательств, которой подвергались жители «форпоста капитализма на Востоке».

Выйдя из банка, я заглянул в книжный магазин и в универмаг «Вертхайм». Продовольственный отдел был завален всевозможной едой. Я купил банку крепкого немецкого пива и пару копченых селедок. В моем распоряжении оставался еще целый час. Целый час до ленча, до встречи с Тичером, которая, судя по всему, не сулила мне ничего хорошего. Я смешался с толпой берлинцев, оживленно болтающих и спешащих по своим делам, ощутив себя ее частью. Боже, как я любил этот город! Мне вспомнились годы детства. Я увидел себя бегущим по Курфюрстендамм к тому старому серому зданию, которое мы называли нашим домом. Там стояла, склонившись над плитой, мать и сидел за столом отец…

Когда забываешь о своих тревогах, время проходит очень быстро. Взглянув на часы, я понял, что пора идти обратно – в противном случае я рисковал опоздать в отель Лизл к двенадцати. Я почти вбежал в бар – Тичера не было. Сев за столик, я погрузился в чтение свежих газет.

В половине первого в бар вошел человек и направился прямо ко мне. Но это был не Тичер – передо мной стоял сам Фрэнк Харрингтон, резидент британской разведки в Берлине. Он снял шляпу:

– Привет, Бернард! Рад тебя видеть.

Я ничего не понимал: почему Фрэнк, а не Тичер? Что значит этот приветливый тон? Наверное, не случайно накануне обо мне судачили сотрудники «конторы».

Иногда мне казалось, что Фрэнк относился ко мне с искренней симпатией: потому что ни при каких обстоятельствах он не позволял себе грубости или даже обычной нелюбезности.

– Я слышал, вы уезжали из Берлина, Фрэнк?

– Слетал на денек в Лондон. Работа.

– Ясно, – улыбнулся я, пытаясь понять, к чему он клонит. – Сегодня утром я был в банке. Вот чек на тысячу фунтов, которые вы мне давали. – Я протянул Фрэнку чек, и он, не говоря ни слова, сложил его и засунул в карман.

– Как ты думаешь, твой приятель не станет возражать, если я немного выпью? – Вроде бы Вернер действительно мог отказать ему в стаканчике или стал бы долго и нудно убеждать, что алкоголь – яд. Вообще-то он подозревал Вернера в некотором недружелюбии. Фрэнк так и не стал располагаться у столика – он даже не снял пальто.

– Клара! – позвал я. Мне не пришлось повторять дважды: она уже стояла в десяти шагах от нас, готовая принять у Фрэнка пальто и шляпу. – Пожалуйста, двойной джин с тоником для моего гостя!

– Вас устроит джин «Плимут» со швепсом? – спросила Клара, которой вкусы Фрэнка были известны лучше, чем мне. Она приняла у него пальто, фетровую шляпу и складной зонтик.

– «Плимут» с тоником? Прекрасно! – сказал Фрэнк. – Пожалуйста, без льда. – Он не сразу сел на стул, какое-то время оставаясь стоять у столика и как бы пытаясь вспомнить, зачем он вообще пришел в это заведение. Наконец, глубоко вздохнув, он приземлился на обитую ситцем банкетку. – Да, Бернард, все работа… – проговорил он. – Честно говоря, с удовольствием отказался бы от очередного задания.

Ему было лет шестьдесят пять, возраст, когда можно со спокойной совестью выходить на пенсию. Насколько мне известно, Фрэнк подавал заявление об отставке, но руководство уговорило его поработать еще несколько лет. Во всяком случае, былое рвение покинуло Фрэнка Харрингтона.

Впрочем, возможно, все это лишь мои догадки. Сегодня, по крайней мере, Фрэнк был в форме. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что чему-чему, а хорошим манерам в английских учебных заведениях учить умеют. Человек с такими манерами сразу же располагал собеседника к доверию. Волнистые волосы Фрэнка начали седеть. Впрочем, они были не такими уж волнистыми, чтобы сражать наповал всех женщин, и не такими уже седыми, чтобы напрочь отбивать у представительниц слабого пола всякий интерес к их обладателю. Даже морщинки не очень старили Фрэнка. Гардероб его по-прежнему был безупречен: наверняка он содержал человека, который гладил его костюмы с Сэвил-роу, чистил до блеска обувь ручной работы и следил за жесткостью воротничков его рубашек, купленных на Джермин-стрит.