Шпионская леска - Дейтон Лен

В любой другой обстановке – сколь бы отвратительным ни казался воздух того или иного помещения – присутствовала хоть какая-то жизнь. Здесь же, в уютном старинном доме в Шарлоттенбурге, не чувствовалось и намека на жизнь – один лишь страх.

Наверное, Тичер, несмотря на молодость, тоже научился распознавать эту особую атмосферу. Едва мы переступили порог «конторы», он тотчас же умолк. Мы миновали просторный вестибюль. Вероятно, услышав стук входной двери, навстречу нам поднялся из-за своей конторки молчаливый консьерж. Это был полный седой мужчина с седыми усами, в черной «тройке» из саржи с лоснящимися локтями. В таких костюмах добропорядочные бюргеры отправляются по воскресеньям в церковь. Во всем облике этого усача было что-то очень старомодное, казалось, человек этот вышел из рамки фотографии времен кайзера Вильгельма. Следом за консьержем из-за конторки вышла огромная немецкая овчарка, ворчавшая на нас с явным неодобрением. Тичер не обратил ни малейшего внимания ни на собаку, ни на ее хозяина. Мы прошли к лестнице и начали подниматься. Лестничные ступени были покрыты ковровой дорожкой, приглушавшей звук наших шагов. Тичер неожиданно обернулся.

– Вы женаты? – спросил он меня.

– Мы с женой разошлись.

– А я вот женат, – сказал он с какой-то обреченностью в голосе. Тичер сжал в руке связку ключей, – я заметил, как побелели костяшки его пальцев.

Я прежде никогда не бывал в этом доме – даже не слышал о его существовании. Тичер привел меня в квартиру на втором этаже. Едва он открыл дверь, как до нас донесся стрекот пищущей машинки – портативной механической машинки, какими обычно пользуются при собеседованиях.

Сначала я решил, что собеседование – правильнее сказать допрос, но в отделе предпочитали более нейтральные термины – уже закончено и «гость» готовится подписать протокол. Но я ошибся. Тичер провел меня по коридору в небольшую гостиную с высокими узкими окнами, выходящими на балкончик с чугунными перилами. За окнами виднелись голые деревья, крыши соседних домов, а вдали – статуя, увенчивающая купол дворца восемнадцатого века, от которого район Шарлоттенбург и получил свое название.

Большинство подобных «контор» обычно обставлены весьма скромно, я бы сказал, аскетично, однако место, куда привел меня Тичер, очевидно, являлось исключением: стены гостиной отделаны панелями из ценных пород дерева, на полу – персидский ковер, я заметил также несколько довольно дорогих картин в изысканных рамах.

Из смежной комнаты в гостиную вошла худощавая женщина лет тридцати пяти. В ее облике было что-то лошадиное. Она сдержанно кивнула Тичеру и уставилась на меня, щуря близорукие глаза.

– Привет, Пинки, – сказал я.

Полное имя этой женщины было Пенелопа, но все звали ее Пинки. Одно время она помогала моей жене, но та вскоре от нее избавилась: Фиона утверждала, что Пинки говорит слишком невнятно, недостаточно четко выговаривает слова.

Пинки наконец-то меня узнала:

– А, Бернард, привет! Давненько не виделись!

На ней было вечернее платье и жемчужное ожерелье. Кое-кто, возможно, принял бы ее за немку – те всегда одеваются так, словно приглашены вечером на коктейль. Англичанки же в рабочее время, как правило, одеты по-другому: в простенькие вязаные кофты или просторные твидовые жакеты. Наверное, Пинки принарядилась ради воскресного чая.

Пинки рассеянно улыбнулась:

– Ладно, ребята, недолго осталось ждать…

Она вышла из гостиной, зябко потирая руки. Еще одна отличительная черта «контор» – там всегда жуткий холод.

– Он здесь, – сказал Тичер, кивая на дверь, откуда появилась Пинки. – Стенографист пока не выходил. Когда подойдет ваша очередь, они позовут.

Пока что я узнал от Тичера лишь то, что сегодня в «контору» пришел агент по имени Валерий (скорее всего агентурный псевдоним) и что мне разрешено присутствовать на собеседовании; однако обращаться к Валерию напрямую или вступать с ним в какие-либо разговоры строго-настрого запрещалось.

Я уселся на диван. Прикрыл глаза. Долго еще? Долго ли это будет продолжаться? Ребята иной раз затягивали собеседование до бесконечности. Тичер, судя по всему, прекрасно перенес бессонную ночь; мои же силы, увы, на исходе. Хочешь не хочешь, а годы берут свое: жизнь в спартанских условиях давалась мне все труднее. Я истосковался по горячей ванне, ароматному туалетному мылу, махровым полотенцам, чистой постели и комнате с надежным запором. Наверное, парень-перебежчик, который сидел сейчас в соседней комнате и отвечал на вопросы, тосковал о том же.

Я просидел так около получаса, с трудом превозмогая сон. Наконец, окончательно проснувшись, я услышал голоса, доносившиеся, однако, не оттуда, где проходило собеседование, а из комнаты, где стрекотала машинка. Правда, сейчас машинка безмолвствовала. Я прислушался: женские голоса, о чем-то спорившие. Судя по интонациям, англичанки – только они умеют так корректно и вместе с тем с таким высокомерием отвечать оппонентам. Наконец дверь отворилась и в гостиную вошла пожилая секретарша, которую все называли Герцогиней. Она улыбнулась мне, достала из буфета две тарелки, столовые приборы, пакет с булочками и поставила все это на стол.

Герцогиня, худощавая валлийка, казалась слабым и хрупким созданием, но впечатление это было обманчиво: я-то знал, каким твердым характером она обладает. Одному Господу известно, сколько ей лет: в берлинской резидентуре она работала с незапамятных времен. Герцогиня отличалась феноменальной памятью. Впрочем, куда интереснее другое: говорили, что она предсказывает будущее. Хотя, конечно, трудно за это ручаться, но действительно: хиромантия и гороскопы – ее давнее хобби. Незамужняя, она жила в Далеме, в небольшой квартире, стены которой были увешаны картами звездного неба, а шкафы забиты книгами по оккультизму и магии. Ее побаивались. Фрэнк Харрингтон частенько шутил по этому поводу – мол, в моем отделе работает настоящая ведьма, – но даже он старался избегать с нею ссор.

Тарелки и булочки были дурным знаком – собеседование обещало затянуться до позднего вечера.

– Хорошо выглядите, мистер Сэмсон, – заметила Герцогиня. – И экипировка у вас – что надо.

Наверное, Герцогиня решила, что я только что с задания – иначе чем объяснить потертую кожаную куртку и мятые брюки?

– Спасибо, – улыбнулся я.

В словах Герцогини сквозила ирония: за последние месяцы я сильно похудел, осунулся… Она помнила меня совсем другим – веселым, жизнерадостным крепышом.

В гостиную вошла чем-то рассерженная кошка – шерсть дыбом, хвост трубой, глаза горят… Она насторожилась, недоверчиво посмотрела в нашу сторону – возможно, бедняга перебежчик обернулся кошкой и теперь вот пытается как-нибудь улизнуть из «конторы».

Животное это принадлежало Герцогине. Звали кошку Джекдоу. Хозяйка любила держать ее у себя на коленях во время работы. Но сейчас Джекдоу была явно не в духе: прыгнув на диван, она принялась драть подушку.

– Джекдоу! Нельзя! – прикрикнула на кошку Герцогиня, и та немедленно утихомирилась. – Чаю не хотите, мистер Сэмсон? – спросила Герцогиня. Ее валлийский акцент, казалось, с годами даже усилился.

– С удовольствием, – радостно отозвался я: мне было приятно, что эта женщина еще не забыла меня.

– С сахаром или с молоком?

– И с сахаром и с молоком, если можно.

– А вы, мистер Тичер? – обратилась она к моему спутнику, ее не интересовало, какой чай он предпочитает, стало быть, и так прекрасно знает.

Мы принялись за чай. Я внимательно разглядывал Тичера. Мне не удалось рассмотреть его как следует сегодня ночью, и теперь, пользуясь случаем, я старался наверстать упущенное. Тичеру было на вид лет тридцать: темные волосы, аккуратно подстриженные, расчесаны на прямой пробор; костюм темно-синий – причем пиджак несколько странного покроя: двубортный, с пуговицами из слоновой кости и непропорционально большими петлями. Что это, рудимент студенческой моды или крик души, души человека, обреченного на пожизненную анонимность? Как ни старался Тичер придать своему лицу бесстрастное выражение, в глазах его проглядывала затаенная печаль.