— Такая физическая подготовка вам точно не понравилась бы, — продолжал рассказывать Штиннес. — Школа КГБ находится на острове Сахалин, это в Охотском море, в сотне миль от ближайшего города. Я ездил туда однажды, когда был молодым лейтенантом. Мы вдвоем, при оружии, сопровождали туда одного капитана из нашего подразделения. Это было в сентябре шестьдесят четвертого года. Капитана послали в школу на четыре месяца. За то, что однажды вечером, крепко выпив, он в большой офицерской компании сказал, что Никита Хрущев — никудышный премьер-министр и что он, конечно, не должен занимать пост первого секретаря компартии. Скучное это место, Сэмсон. Я пробыл там только пару часов — и то с меня хватило. Нетопленные комнаты, в душе — только холодная вода, «курсанты» все делают бегом, только персоналу разрешается ходить шагом. Нам с вами это местечко не подошло бы. Самое смешное в том, что через несколько недель про Хрущева было сказано куда в более жестких выражениях, его убрали и поставили Брежнева. — Штиннес грустно усмехнулся. — Но капитана не освободили, он отбыл там весь срок… То есть прошел весь курс подготовки. Нет, я туда не хотел бы.
— Что ж, такая штука — серьезный аргумент в пользу супружеской верности, — заметил я.
— Да, официально я на развод не подавал, я только подумывал об этом. Но все знают, что я не в ладах со своей женой, Инге. Она мне надоела, я ей надоел, и надо расходиться, пока мы вконец не стали противны друг другу. Вы меня понимаете?
Он взглянул мне в глаза. Оба мы знали, что произошло с моей женой: она стала его начальником. И не похоже было, чтобы он относился к числу мужчин, которым нравилось бы работать под началом женщины. Интересно, не кроется ли что-то и в этом?
— А у вас есть еще дети? — спросил я.
— Нет, только парень, ему восемнадцать. Он в таком возрасте, когда человек понимает, что его отец оказался недостойным его прежнего уважения. Вначале это меня взбесило, потом мне стало просто досадно. Теперь я смотрю на это как на естественный процесс роста парня.
— Вы женаты на немке, — сказал я.
— Я страдал от одиночества. Инге была лишь несколькими месяцами моложе меня. Вы знаете, какого рода особыми магическими свойствами обладают берлинские девушки. Солнце, крепкое пиво, короткие юбки, долгие свободные вечера, катание под парусом по Мугельзее. Не надо было позволять себе этого.
Штиннес горько усмехнулся, словно продолжал любить ее и терзался этим.
— Если вы перейдете на Запад, то все ваши проблемы решатся сами собой, — заметил я ему.
Мне не хотелось торопить его, спешка могла привести к тому, что он изменил бы свое мнение. Может, он перейдет к нам, может, он дурачит меня, но я точно знал, что надо давить на него в одном направлении. Я знал, какие мысли могут бродить в его голове. Ему надо будет сделать так много разных дел. Возможно, кое-каких хороших людей ему захочется вывести из-под удара, который грозит им в результате его предательства.
— Какое заманчивое предложение. Ну разве можно устоять перед перспективой будущего без проблем?!
— Вот такая ждет вас жизнь, — в тон ему произнес я. Мне на миг осточертело уговаривать его, но мой профессионализм тут же взял верх над раздражительностью. Мне поручено завербовать Эриха Штиннеса, и я должен все сделать ради выполнения этой задачи. — А скажете «нет» — и я сомневаюсь, что Лондон еще раз подойдет к вам с таким предложением. Теперь или никогда.
— Отлично, — произнес Штиннес. — Сообщите своим в посольстве, что я сказал «нет». Я хочу, чтобы отсюда по вашей обычной связи ушла телеграмма такого содержания.
Я кивнул и постарался при этом скрыть свое изумление по поводу того, что русские раскололи наши шифры. На будущее надо сделать так, чтобы все важные сообщения шли в Лондон через Вашингтон с использованием специальных шифровальных машин Управления национальной безопасности США.
Он дождался, пока я не промычал в знак согласия. Штиннес понимал, что сейчас сообщил нам важную разведывательную информацию.
— Я сообщу о подходе ко мне с вербовочным предложением. Вашего имени называть не буду, Сэмсон. Я напишу так, что в Москве подумают, будто ко мне подходил третьеразрядный местный агент, который хотел сделать на мне имя. Но когда вы поедете в Лондон, то скажете начальству, что сделка состоялась.
— А как со сроками?
— Мне надо кое-что сделать. Месяца хватит.
— Хорошо, — согласился я. Ему понадобится поработать с какими-нибудь секретными бумагами, чтобы было с чем приходить. Нужно какое-то время на жену, в последний раз поговорить с сыном, пообедать с семьей, выпить с секретаршей, провести вечер со старыми друзьями. Ему захочется всех их запечатлеть в своей памяти. — Это мне понятно.
Мне стало припекать руку. Солнце светило теперь с правого борта. Я и не заметил, как Штиннес незаметными движениями штурвала положил катер на обратный курс. Вот она, его профессиональная привычка делать все тайком. Мне даже стало не по себе.
— Мое начальство в Лондоне будет проявлять нетерпение, — предупредил я.
— Знаем мы это кабинетное начальство, и вы и я. Постарайтесь успокоить их, говорите, что, мол, вот-вот.
— Постараюсь, — пообещал я. — Но вы принесите что-нибудь с собой.
— Я не новичок, Сэмсон. Для этого мне и понадобится месяц.
Он достал из верхнего кармана пиджака маленькую черную сигару и медленно раскурил ее, а когда она разгорелась, взял ее в руки и кивнул, словно соглашаясь с собой.
Если бы он действительно собирался переходить к нам, он уже набрал бы гору секретных документов и припрятал бы их где-нибудь. Скажем, в подвале какого-нибудь швейцарского банка. Надо быть дураком, чтобы переходить на нашу сторону с пустыми руками, а Штиннес был явно не дурак.
— И какого рода материалы вам нужны? — спросил он.
— Наши хотели бы получить данные об агентурной сети, — ответил я.
Он немного подумал.
— Это Лондон так говорит?
— Это я так говорю. Вы и сами знаете, как им это нужно. Будь я у вас в Москве, вы захотели бы получить от меня то же самое.
— Это верно.
— Хочу дать вам один маленький совет, — доверительным тоном обратился я к Штиннесу. — Не предупреждайте свою агентуру и не приходите потом к нам со списком лиц, которые не оставили своих адресов. Этим вы приведете всех в очень дурное расположение духа, и про вас станут думать, что вы по-прежнему находитесь на содержании Москвы. Вы меня понимаете?
Он выпустил облако ядовитого дыма.
— С вами работать, Сэмсон, — одно удовольствие. Вы все разложили по полочкам.
— И с вашей стороны я хочу, чтобы все было ясно. Если вы попытаетесь водить меня за нос и выкидывать всякие номера, вам от меня не поздоровится.
Глава 8
Наступил полдень. Мы прождали уже три часа, а наш самолет все не прилетал. Другие рейсы тоже откладывались. Согласно официальным разъяснениям — из-за ураганов. Аэропорт Мехико был битком набит людьми. Здесь женщины-индианки сидели в обнимку со своими мешками, рок-музыканты в раззолоченных костюмах не спускали глаз со своих усилителей. Все как-то приспособились к бесконечному откладыванию рейсов: матери кормили грудью младенцев, ребятишки носились по залу на роликовых коньках, продавец ковров, согнувшийся под тяжестью ноши, нет-нет да сбывал штуку-другую своего товара пленникам аэропорта, с решительным видом передвигались по залу гиды, зевали члены экипажей, храпели туристы, истершие ноги от беготни по городу, молились и перебирали четки монахини, высокий негр, держа в руке «сони-уокман», покачивался в такт музыке, шведские школьники проигрывали в игровых автоматах оставшиеся песо.
Дики Крайер набрал багажа сверх допустимой нормы, да еще при нем было несколько упаковок дешевых декоративных оловянных масок, которые он непременно хотел взять в салон самолета. Со своего места я хорошо видел, что Дики сосредоточил все свое очарование на девушке за регистрационным столом. Нормальных мест в зале не было, и я устроился на одном из чемоданов Дики. Тот вовсю жестикулировал, доказывая что-то девушке, и время от времени проводил пятерней по своим курчавым волосам. Он всегда так делал, когда испытывал смущение. Наблюдая за Дики, я вел беседу с Вернером.
