Дрожь пробежала по корпусу катера: это Штиннес из ходовой рубки прибавил машине обороты, и винты заработали с нагрузкой. Шум волн, бьющих о борт, сменился плеском воды, бегущей вдоль бортов. По отделанной дорогим шпоном переборке пробежал солнечный зайчик: Штиннес резко повернул штурвал и направил катер в открытое море.
Я не стал мешать Штиннесу баловаться управлением катером, а сидел и попивал виски и размышлял, что я, собственно, делаю на этом плавучем «кадиллаке» в это время ураганов на море и с майором КГБ на борту, который взял на себя управление катером. Через пару минут он крутанул штурвал и произвел манипуляцию скоростью, отчего катер черпнул воды, обрушившейся на палубу, и накренился так, что зеленая вода океана ударила в иллюминатор и в каюте потемнело, но Штиннес переложил штурвал, на сей раз более плавно. Это он учился, и в течение нескольких минут его лучше было не трогать.
Я и не мешал ему — как мне показалось, довольно долго. Когда я встал и прошел по каюте, чтобы вторично налить себе виски, мне пришлось широко ставить ноги, потому что катер качало. Мы достигли места, где холодное экваториальное течение Тихого океана соприкасалось с очень теплым летним прибрежным течением. Крепко держа в руках виски, я поднялся по трапу в ходовую рубку. Солнце находилось по другую сторону от Штиннеса, и на месте его редких волос образовался светящийся ореол, а белый хлопчатобумажный пиджак Штиннеса по линии силуэта отливал золотом. Из пластмассового транзистора приглушенно доносилась мексиканская музыка.
— Предположим, что я принял ваше предложение всерьез, — такими словами Штиннес приветствовал мое появление на мостике. — Предположим, что я скажу «да, я согласен бежать». Может, это своего рода шутка? Или вы действительно имеете полномочия на переговоры?
— Куда мы идем? — с некоторой тревогой спросил я. — Уже берега не видно. — Мне пришлось чуть ли не кричать, чтобы меня было слышно за шумом волн и музыкой из радиоприемника.
— Я знаю, что делаю, — ответил Штиннес. — У Бидермана тут есть и радиолокатор, и гидролокатор, и эхолот, и все прочее.
— А если мы ко дну пойдем — у него на этот счет что-нибудь есть? — поинтересовался я.
— Фолькман говорил, что у вас есть деловое предложение, — перешел на главную тему Штиннес. Посмотрев на приборы, он постучал костяшками пальцев по барометру.
— Вы не можете жить без мексиканских песен или ждете штормового предупреждения? — спросил я. Штиннес убавил звук до минимума, и приемник стал почти не слышен за шумом ветра и мерным рокотом работающей машины. — У нас все готово, мы ждем вас.
— Почему именно меня? — спросил он.
Я и себя спрашивал об этом, но ответа не находил.
— А почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я.
— Вас не посылали бы за океан, если бы ваше руководство не имело определенных мотивов, причем основательных.
О Дики Крайере он не упомянул, отметил про себя я. Значит ли это, что он не знает о Дики? Если так, то это на пользу.
— Я приехал сюда по другим делам.
Он взглянул на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я понял, что он мне не поверил. Он относился ко мне сейчас с подозрением — я на его месте вел бы себя так же. В такой ситуации не до полумер, надо действовать с предельным напряжением, чтобы добиться своего. Штиннес во многом схож со мной — такой же старый и очень циничный, и клюнуть он может только на невинную искренность или более прожженный цинизм, чем его собственный.
— Вы давно на прицеле, — сообщил я ему. — В Лондоне вас считают весьма нерядовым сотрудником разведки противника.
Солнце поднялось и засветило ярче. В его очках я увидел отражение освещенной солнечными лучами приборной доски.
— Да-а?
В его голосе я не уловил эмоций, но мне показалось, что он поверил мне и что он горд тем, как его оценивают в Лондоне. Вот так с ним скорее всего и надо. Тут как в любви. Штиннес достиг того опасного возраста, когда мужчина способен клюнуть на невинную девочку или развратную девицу, причем в арсенале той и другой должна быть лесть.
— Лондонская служба безопасности такая, — объяснял я. — Понадобится им кто-нибудь — и все сразу забегали, засуетились. Терпеть не могу подобной работы.
— Я хочу, чтобы в ваших шифротелеграммах об этом не было ни слова, — потребовал Штиннес. — Особенно из вашего посольства в Мехико. Я настаиваю на этом с самого начала.
Важно, чтобы он не думал, что слишком нужен Лондону. Если Штиннес скажет «нет», то его можно будет и выкрасть, но нужно, чтобы он не был подготовлен к такому обороту. Нельзя показывать нашего повышенного интереса к нему.
— Надо действовать быстро, — продолжал я. — Если мы за неделю или около того ничего не решим, то в Лондоне могут утратить интерес и забросить эту идею. Они такие.
День вошел в свои права. Солнечные лучи еще пробивались через легкую дымку, но на небе не было ни облачка. Предстоял очень жаркий день. Дул ветер узлов в восемь — десять, так что то тут, то там вырастали волны и ломались, образуя белые барашки. В западной стороне на горизонте маячило два судна. Я взглянул на компас. Неужели Штиннес готовит мне пакость? Не русские ли это траулеры, которые ждут, когда меня передадут к ним на борт? А там, опираясь на поручни, стоит и смотрит вдаль бригада специалистов по допросам из КГБ. Возможно, в этот момент Штиннес прочел, что происходит у меня в голове, потому что плавно переложил руль на юг. Когда курс поменялся, особенно большая волна обрушилась на нос катера и разлетелась на мелкие брызги, отчего я почувствовал ее запах и вкус.
— У вас там не дураки сидят, Сэмсон… Это ваша настоящая фамилия — Сэмсон?
— Настоящая. А чем они не дураки?
Штиннес грустно улыбнулся.
— Мне сорок, а я все майор. На полковника у меня слабые шансы. Я не вундеркинд, Сэмсон. Я не закончу карьеру генералом, начальником какого-нибудь отдела с огромным кабинетом в Москве, большой машиной и личным шофером, который каждый вечер будет отвозить меня домой. Это я и сам начал понимать.
— Я думал, вам нравится в Берлине, — высказал я предположение.
— Я слишком долго там просидел, хватит с меня Берлина. Надоело жить в нашем несчастном домишке и смотреть по западногерманскому телевидению рекламу всяких вещей, которые моя жена хотела бы, но не может купить.
Новая волна обрушилась на палубу катера. Штиннес сбросил обороты до такой степени, чтобы катер сохранял способность преодолевать сопротивление волн. Катер скользил с волны на волну, то возносясь, то падая, и мне пришлось держаться за поручни, чтобы устоять.
— Хочу развестись, — добавил Штиннес, взявшись в тот же момент за ручки управления катером, так что его слова показались театральной репликой в сторону, лишенной особого значения. — Про это Лондон, думаю, не знал?
— Нет, — ответил я.
— Ну конечно нет. Даже наши не знают. Начальство не любит разводов… Это называют «ненормальными отношениями в семье». Когда нелады в семье — детей бьют, жену бьют, имеют любовницу, пьянствуют, — все это называют «ненормальными отношениями в семье». Это серьезное пятно. Следствием этого бывают долгие беспрерывные беседы с офицерами, которым поручают разобраться с твоим делом. Иногда потом посылают на курсы «подготовки руководящего состава», где человек проходит политическую подготовку, физическую. И жены офицеров КГБ тоже находятся в зависимости от этого ведомства, Сэмсон.
— Не люблю физической подготовки, — сказал я.
Возможно, в Лондоне и не дураки, размышлял я. Возможно, там знали. Поэтому, может быть, и заторопились. Интересно, Дики сказали об этом или нет? Мне было также интересно, сколько же пятен — из перечисленных — на счету Штиннеса. Детей не бьет, жену — возможно, любовница весьма вероятна. Он относился к категории мужчин, которые привлекают к себе внимание некоторых женщин. Я взглянул на его лицо, свидетельствующее о его твердости, непреклонности, гладкое, как у вырезанного из кости нэцкэ [24], прошедшее через руки нескольких поколений коллекционеров и потемневшее, как слоновая кость, которая долго хранилась в темном месте.
