— Как ты можешь сравнивать жизнь перебежчика на Восток с жизнью перебежчика на Запад?! Все, что они могут предложить, — это извращенную идеологию и средневековую социальную систему, основанную на привилегиях и подчинении. У нас же — свободное общество, свободная пресса, свобода протеста, свобода говорить все, что хочешь.
— Штиннес провел долгое время в высоких слоях авторитарного общества. У него и желания такого не возникает — осуждать правительство или выйти на демонстрацию протеста. Независимо от того, что он думает. И у него нет ни малейшей симпатии к тем, кто так делает.
— Тогда надо набить ему карман деньгами и провести по магазинам, чтобы показать преимущества свободного предпринимательства и конкуренции.
— Штиннес не из тех, кто продаст душу за видеосистему или микроволновую печь, — возразил я.
— Продаст душу? — взорвался Дики.
— Не делай из этого политической дискуссии, Дики. Ты спросил меня, каковы наши шансы, и я отвечаю тебе, как представляю себе его мысли.
— Так какие же у нас шансы? — не унимался Дики. — Пятьдесят на пятьдесят?
— Не выше, — ответил я.
— Скажу нашему, что пятьдесят на пятьдесят, — мысленно подводя черту под данным вопросом, вслух решил Дики.
Не знаю, что меня дернуло пускаться в объяснения перед Дики. Он ведь предпочитал, чтобы ему давали ответ в форме «да» или «нет», а объяснения только путали его.
— А как насчет этого Бидермана?
— Не знаю.
— Он богат, как Крез. Когда я ездил в Лос-Анджелес, навел о нем справки.
— Не вижу, чем он нам интересен. Поэтому не пойму, чем же он важен Штиннесу. Это меня сильно озадачивает.
— В отчете я напишу о нем, — сказал Дики, и хотя это выглядело как заявление о намерениях, на самом деле он испрашивал моего одобрения.
— Это само собой. У меня есть список лиц, которым он переводил деньги. Можешь посадить какого-нибудь стажера, чтобы он сделал из этого громкое дело.
— А с Бидерманом будем что-нибудь делать?
— Особого навара тут для нас нет, — с сомнением в голосе произнес я. — Разве что присматривать за ним и время от времени промывать ему мозги, чтобы он знал, что о нем не забыли.
— Это очень мягко, — сказал Дики. — Такой человек может доставить нам немало неприятностей.
— Я знаю его с детства. Он не доставит нам неприятностей, если будет знать, что ему это не сойдет с рук, — высказал я свое мнение.
— Вот Штиннеса заполучить — это действительно важно, — рассудил Дики. — А Бидерман — ерунда по сравнению с таким шансом.
— Поколдую на счастье, — сказал я.
— Если мы заарканим Штиннеса, то дальше ты можешь вести это дело, как тебе заблагорассудится.
— Неужели? — усомнился я, и вполне искренне.
— Это один из вопросов, которые мы обсуждали с Бретом в Лондоне. Я сказал ему, что лучшего человека для этой операции ему не найти, что пусть он даст Бернарду все карты в руки, что Бернард собаку съел на таких вещах.
— И что же ответил Брет? — спросил я, сделав к этому времени интересное открытие: если с авиатостов предварительно соскрести застарелую икру, то сами по себе они не такие уж и скверные.
— Ты, видно, чем-то расстроил Брета?
— Я вечно его чем-нибудь расстраиваю.
— Брет тебе нужен. Тебе нужна любая поддержка. И я, конечно, всегда поддерживал и поддерживаю тебя. Но если Брет сядет на мое место, от него ты такой поддержки не дождешься.
— Спасибо, Дики, — с сомнением поблагодарил я его.
Это был прием в духе Дики, рассчитанный на то, чтобы сделать меня своим союзником в борьбе против Брета, и я почувствовал себя польщенным тем, что Дики считает меня идиотом, который видит между ними какую-то разницу.
— Ты, конечно, понял, о чем я говорю, да, Бернард?
— А как же, — ответил я, хотя по-настоящему ничего не понял.
Откинувшись на спинку кресла, я заглянул в меню. Краем глаза я увидел, как Дики заворачивает авторучку в салфетку, хотя мы летели уже на высоте 35 тысяч футов, и если ей суждено было потечь, то она это уже давно бы сделала.
— Да, — продолжал свое Дики, — для тебя это будет пан или пропал, Бернард. — Он положил в сумку авторучку, запеленутую, точно крошечная египетская мумия, которой предстоит лежать в могиле тысячи лет. — Слава Богу, что на этом рейсе не показывают кино, — заметил он. — Терпеть не могу кино в воздухе. А ты?
— И я тоже.
Это был редкий вопрос, по которому у нас с Дики имелась полная тождественность позиций.
Мы шли высоко над облаками, и солнце ослепляло. Дики опустил темную прозрачную шторку.
— Ты читать не собираешься? — спросил он меня.
Я взглянул в его сторону и отрицательно мотнул головой. Дики улыбнулся, а я задумался, что за игру он затевает за разговорами об этой операции и моей роли в ней. У него было вдоволь времени все как следует продумать, прежде чем раскрывать мне эти важные аспекты нашей увеселительной прогулки.
В Лондон мы прибыли за пару часов до полудня. Солнце вовсю светило на голубом небе, но дул прохладный ветерок. Из Мехико в Лондон были посланы две телеграммы и сделан телефонный звонок, так что дежурный по департаменту прислал за нами машину. Мы загрузили ее так, что подвеска застонала, и направились к дому Дики. Когда мы подъехали, Дики пригласил меня зайти выпить, и я принял приглашение.
Его жена ждала нас с бутылкой Sancerre в ведерке со льдом и кофе. Дафни была энергичной женщиной тридцати с немногим лет. В момент, когда Дафни стояла на кухне среди бутылок и еды, она показалась мне особенно привлекательной. Дафни решительно изменила свой внешний вид, отказавшись от фартука в цветочек и бабушкиных очков и облачившись в нечто вроде спецовки бледно-желтого цвета. И прическу она тоже сменила, постригшись под мальчика, так что теперь она стала похожей на ту студентку школы изящных искусств, на которой так давно женился Дики.
— А-а, Бернард, дорогой, какой приятный сюрприз!
Она обладала громким голосом и аристократическим произношением, которое было очень к месту во время уик-эндов в больших нетопленных загородных домах, где все рассуждали о лошадях и книгах Дика Фрэнсиса.
Дафни была занята приготовлением ленча. Перед ней стояла большая миска, а на пружинных весах она отвешивала фунт слегка распущенного сливочного масла. Испачканные в муке руки она вытерла о полотенце с изображением Эйфелевой башни, опустила на запястье набор браслетиков, а потом обняла Дики.
— Рано ты, дорогой, — произнесла она и поцеловала Дики и меня чмокнула тоже.
Дики отряхнул муку с рубашки.
— Самолет прибыл вовремя — на что я не рассчитывал.
Дафни спросила Дики, чего он хочет — кофе или вина. Мне такого вопроса не задавали. Дафни достала из шкафа бокал и щедро налила мне охлажденного вина. Оно было замечательным.
Дики покопался в кухонном шкафу и спросил Дафни:
— А где наши голубые чашечки с блюдцами?
— В моечной машине. Их и осталось-то три штуки. Возьми обычную чашку.
Дики вздохнул. Так же он вздыхал, когда кто-то из сотрудников возвращал ему совершенно секретный документ, оставленный им в копировальной машине. Дики налил себе чашку черного кофе, и мы все трое сели за кухонный стол.
— Извините, что я не приглашаю в гостиную, она не готова, — сказала Дафни, потом посмотрела на кухонные часы и решила, что уже можно и себе налить вина.
— Дафни больше не работает в рекламном агентстве, — сообщил мне Дики. — Не помню, говорил я тебе? Агентство лишилось одного солидного подряда и вынуждено было урезать штаты. Но на прощание Дафни получила от них пять тысяч фунтов. Неплохо, да? — Дики все время затыкал уши и делал глотки — с ним всегда это бывало после самолета.
— И что ты сейчас поделываешь, Дафни? — поинтересовался я.
За нее ответил Дики:
— Занимается раздеванием, вовлекла в это дело еще одну женщину из агентства. — По улыбке Дафни я понял, что она уже слышала эту шутку, но не будет мешать Дики выдавать ее за свежую. — Дафни говорит, что на этом большие деньги делают. — Дики улыбнулся во весь рот и обнял жену. — Мебель раздевают, — продолжал он, — старинную мебель. Ею сейчас гостиная до потолка забита. Будут снимать старую краску, полировать, покрывать новой и продавать.
