В результате Иса поклялась себе: она станет более свободной, более бесшабашной и дерзкой. Она твердо настроилась прожить свою собственную жизнь и бороться за то, что считала важным.
В эту борьбу входила и сегодняшняя ночь.
Иса никогда раньше не нарушала закон. И одна мысль о том, что эта ночь могла кардинально изменить траекторию ее жизни и сказаться на ее характере и поведении, отзывалась острой болью в груди. Иса терзалась вопросом: как долго она выдержит в подвешенном состоянии, не зная наверняка, разоблачат ее или нет? Она же не была профессионалкой и вела себя безрассудно и легкомысленно, если уж быть честной с самою собой. Но она была достаточно умна, чтобы осознавать: шансы на оставление улик, способных четко и недвусмысленно указать на нее, были велики. И все же… Это надо было сделать! Ее до этого довели. И это было предопределено не только тем, во что Иса верила. Она не поделилась своим планом на эту ночь ни с кем из друзей. Она знала: ребята попытались бы ее отговорить. Сказали бы, что это перебор. Что она зашла чересчур далеко. Что им тоже хочется привлечь как можно больше внимания к их протестному движению, но для этого есть лучшие способы. Но они не понимали! Не все понимали. Ее решение объяснялось не только желанием придать размах их движению.
Вот почему Иса им солгала. Сказала, что поехала домой.
Она должна была осуществить свою личную месть.
Глава семнадцатая
Джесс прикрыла на мгновение глаза и испустила через нос сдержанный, полускрытый выдох – приготовилась к финальному опросу. Скотт как будто стремился сделать и без того дерьмовую ситуацию еще хуже. Джесс встала, прошла мимо дверей и, подойдя к скамье, которую ранее занимала Дженна, присела на краешек – лицом к выпивохе.
Лицо мужчины перекосила препротивнейшая ухмылка, но он даже не взглянул на Джесс, когда спросил:
– Теперь мой черед пообщаться с леди-детективом?
– Можете называть меня просто детективом, – ответила Джесс.
Скотт медленно повернул к ней голову и, закатив глаза, издевательски фыркнул.
– Что ж, валяйте, начинайте свой допрос, – произнес он, нарочито широко раскрыв глаза. – Давайте поскорей покончим с этим. Спросите, не я ли убил нашего машиниста, только потому, что не нравлюсь всем этим людям. Потому, что я настоящий мужик, предпочитающий всегда оставаться самим собой и получающий удовольствие от выпивки.
– Так, значит, вы понимаете, что всех напрягаете? Людям неприятны ваши выходки и… высказывания.
– Слышу, не глухой.
Джесс слегка наклонила голову – дала понять собеседнику, что не сомневалась в том, что он прекрасно слышал все опасения попутчиков на свой счет.
– Вас это не удивляет?
– Послушайте, дорогуша, – произнес Скотт, повернувшись так, чтобы смотреть прямо на Джесс; его одутловатое лицо скривилось от раздражения. – Я знаю, что о таких парнях, как я, думает большинство людей. Мы даже сделать ничего не успеваем, как вы уже буравите нас взглядами, готовые уличить, в чем ни попадя. Расставьте уж, что ли, флажки, чтобы на улицах не осталось ни одного нормального белого англичанина. Мы же вас всех раздражаем, не так ли?
– А вы никогда не задумывались над своим собственным поведением? – парировала Джесс. – Вы не считаете, что людям может быть неприятно ваше поведение, да еще в таких обстоятельствах? – Она специально повернула разговор к ситуации, в которой они все оказались, чтобы не позволить Скотту отвлечь ее бессмысленным спором о том, как ужасно быть белым мужиком в нынешнее время.
Джесс и раньше сталкивалась с такой тактикой – попыткой отлечь внимание от своей персоны путем вбрасывания более общей и полемичной темы, способной вывести из равновесия оппонента. И не собиралась поддаваться на провокацию пьяного грубияна. Была уже поздняя ночь, она страшно устала, их поезд застрял в мрачном подземном тоннеле, духота в вагоне усиливалась, угрожая стать адской, а в десяти метрах от нее лежал мертвец. Позволить Скотту вовлечь себя в дурацкую полемику? Ну уж нет! Джесс указала на других пассажиров, наблюдавших за их общением с нескрываемым интересом.
– Вы сами отделяете себя от остальных. Ради того чтобы выкрикивать свои злобные комментарии насчет протестной акции Исы или жены Сола. И вы настолько достали Дженну, что она предпочла пересесть. Мы все пребываем в стрессовой ситуации, а вы, как я заметила, даже не попытались сделать так, чтобы хоть кому-нибудь стало легче, включая самого себя.
Скотт снова закатил глаза – как мальчишка, отчитанный за нарушение правил, о существовании которых он даже не подозревал.
– Ну и ладно, – пробормотал выпивоха. – Давайте покончим с этим. Нет, я не знаю этого гребаного машиниста и не знаком ни с кем, кто бы водил поезда. Еду я домой, до конечной, если вам нужен точный ответ… А что я делал сегодня? Занимался своими делами.
Понаблюдав за Скоттом несколько секунд, Джесс согласно кивнула:
– Понятно.
– Но вас на самом деле это совершенно не волнует, потому что вы готовы поверить в любую гадость, в любое дерьмо, кинутое в человека. Как будто женщины, мать их, святые.
Джесс ничего не сказала. Вместо возражения она оценивающе оглядела Скотта (насколько это было возможно в тусклом свете). Разговор не получался, как она и предполагала. Язык его тела выдавал воинственный настрой: грудь выпячена, плечи расправлены. А руки ерзали – Скотт явно не знал, чем их занять теперь, когда он опустошил все припасенные банки с пивом. По вискам любителя «Карлинга» струились капельки пота, и он сердито смахивал их тыльной стороной ладони. А когда Скотт поднял ее в очередной раз, Джесс заметила красноватую рябь ссадин на костяшках пальцев и желтоватый синяк, растекшийся по запястью.
– Что это? – поинтересовалась она, указав на явные признаки драки.
Скотт удивленно опустил глаза на руку, и Джесс – теперь всмотревшись в его лицо еще пристальней – увидела рассеченную бровь и еще одно желтое пятно на левой скуле.
– Ничего, – буркнул Скотт, убрав поврежденную руку. И взмахнул другой вокруг себя. – К этому никакого отношения не имеет. Как бы там ни было, – добавил он, бросив быстрый взгляд на других пассажиров, – напрягите мозги, детектив. Как, черт возьми, по-вашему, я смог бы это сделать? Я водитель-доставщик. И то, что вы тут все питаете ко мне неприязнь, совсем не значит, что я мог остановить этот чертов поезд. Если вы хотите знать мое мнение, то вам лучше обратить внимание на того типа. А наш с вами разговор закончен.
Скотт показал на Сола. Тот сморщил лицо в оборонительной гримасе.
– Вы смешны и говорите глупости… – заговорил Сол, намереваясь встать.
Но Джесс опередила его. Вскочив с места, она быстро проскользнула в проход между рядами сидений.
– Давайте не будем бросаться обвинениями в адрес друг друга, договорились? – Она повертела головой, обводя взглядом попутчиков. – Мы ничего не знаем наверняка. Мы даже не знаем, связана ли остановка поезда со смертью машиниста.
– Как бы мне ни претило с ним соглашаться, – заговорила Дженна, кивнув в направлении Скотта, – но мне кажется, что это правда взаимосвязано. Я не имела в виду, что это сделали вы, Сол, – поспешила она поправиться, извинительно улыбнувшись. – Я лишь хочу сказать… зачем кому-то было пользоваться случаем и убивать машиниста, если он понятия не имел, что за человек находился за дверью?
Джесс заметила, как взволновал всех вопрос американки. И ощутила, как по вагону начало расползаться, подобно чернильной кляксе на бумаге, подозрение в сговоре, угрожавшее разъесть шаткое единение «товарищей по несчастью».
Глава восемнадцатая
Воцарилось всеобщее молчание. С одной стороны, оно было на руку Джесс – давало возможность поразмышлять. Но в то же время Джесс испугалась, как бы и без того тяжкий, удушливый воздух не пропитал чад раздора. Она тихо удалилась к самому дальнему ряду сидений, за старомодными скамьями. Ей нужно было все хорошенько обдумать, а жар чужих тел действовал на нее угнетающе. В противоположном конце вагона дышалось не легче, но там Джесс ощутила себя вольготней, свободней. Она снова обвела глазами всех пассажиров и задержала взгляд на двери, скрывавшей сцену загадочного преступления. Никто, похоже, не питал желания зайти в кабину и обследовать ее самолично. На кого бы ни смотрела Джесс, она всегда перехватывала встревоженный взгляд этого человека. Все попутчики нервно поглядывали на нее – служительницу правопорядка, решившую обособиться от них.
