— Теперь я понимаю, почему вы не хотите говорить о своих ошибках. Потому что и сами начинаете догадываться: сейчас вы опять готовы её совершить. И снова — за чужой счёт.
Пальцы Хармсена так вцепились в руль, что костяшки побелели.
— Закройте свой чёртов рот.
Йохен понял, что продолжать бессмысленно. От Хармсена он ничего не добьётся.
Он смотрел в окно и пытался понять, куда они едут. Вернее, куда несутся. Во всяком случае, это была не дорога к оперативному штабу, а выезд из Норддорфа.
Если Хармсен и теперь поставит меня перед фактом, я всё-таки позвоню во Фленсбург.
Примерно в двух километрах за окраиной Хармсен свернул с шоссе на песчаную стоянку, резко затормозил и заглушил двигатель.
Распахнув дверцу, он вышел из машины, не сказав ни слова о том, что собирается делать. Сделал два шага, сунул руки в карманы куртки и замер.
Через некоторое время Йохен тоже выбрался наружу.
— Что мы здесь делаем?
Хармсен ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо — и от этого особенно опасно.
— Значит, вы и впрямь хотите это знать?
Йохен нахмурился.
— Что именно?
— Хотите услышать мою исповедь. Вам не терпится узнать, какие ошибки я совершал, — разумеется, исключительно для того, чтобы убедиться, что я вам доверяю.
С каждым словом он говорил всё громче.
— Что ж, Дидрихсен, тогда слушайте внимательно. История занятная. Должна удовлетворить ваше любопытство.
— Это вовсе не из любопытства…
Хармсен оборвал его резким взглядом и коротким жестом руки.
— Я сказал: слушайте. То есть откройте уши и держите рот закрытым. Ясно?
Йохен скрестил руки на груди.
Это в последний раз, — поклялся он себе. Последний раз я позволяю этому ублюдку так с собой обращаться.
— Это было шесть лет назад, — начал Хармсен. — Тогда я ещё служил в Ганновере. Серия убийств. Этот тип убил четырёх женщин. Все как на подбор: тёмноволосые, стройные, красивые. Он насиловал их, а потом вспарывал от пупка до подбородка.
— Мы довольно быстро вышли на горячий след, который привёл к сыну одного депутата ландтага. Его видели на двух местах преступления. Оба свидетеля уверенно опознали его на очной ставке. Алиби на время убийств у него были тоньше папиросной бумаги. Любой дурак понял бы, что это враньё.
— Я допрашивал его. Я знал, что это он. И всё же обходился с ним как в лайковых перчатках — потому что мне заранее дали понять: дело крайне щекотливое, действовать надо предельно осторожно.
Хармсен замолчал. Йохен чувствовал, как тяжело ему даются воспоминания.
— В какой-то момент дверь допросной распахнулась, и внутрь влетел мой начальник — вместе с господином депутатом и двумя адвокатами. Эту мелкую мразь отпустили. Проходя мимо, он рассмеялся мне в лицо.
— Меня немедленно отстранили от дела. А когда вся эта свора наконец убралась, начальник сказал, что не мог поступить иначе: иначе слетела бы не только моя голова, но и его.
Хармсен снова умолк.
Йохену казалось, что нужно что-то сказать, но, прежде чем он успел подобрать слова, Хармсен продолжил:
— Некоторое время я просто бесцельно колесил по городу. Потом зашёл в бар и выпил несколько кружек пива. Под вечер поехал домой. К жене. И к нашему четырёхлетнему сыну.
Сын.
То, как Хармсен произнёс это слово, заставило Йохена внутренне сжаться.
— Эта мразь уже побывала у меня дома. Сразу после того, как нам пришлось его отпустить. Наверное, хотел наглядно показать мне моё бессилие. Он несколько раз изнасиловал мою жену и едва не задушил её. Видимо, решил, что она мертва. Когда я вошёл в дом, я подумал то же самое.
Снова пауза. Десять секунд. Пятнадцать.
Йохен не решался даже пошевелиться.
— Нашего сына он запер в соседней комнате. Всё это время мальчик кричал не переставая. Только после того, как врач скорой сделал ему укол успокоительного, он затих. На следующий день начал кричать снова. Он никому не позволял к себе прикоснуться. Даже мне.
Хармсен достал из кармана сигареты и закурил.
— Подозреваемого видели. Не моя жена — на нём была маска, — но его заметили на нашей улице именно в то время, когда всё произошло. И у него опять нашлось алиби. На этот раз его прикрыла мать. Взяли его только после того, как он убил ещё двух женщин.
Хармсен повернулся к Йохену и посмотрел прямо на него. Лицо его казалось ещё жёстче и резче, чем обычно.
— С тех пор я никому не позволяю осаживать меня, если у меня есть подозрение. И да — лайковые перчатки я давно снял.
— Если бы тогда я не прогнулся и вёл допрос так, как считал нужным, этот выродок признался бы уже через час. Тогда мой брак не распался бы: жена так и не смогла простить мне, что я отпустил его. И мой сын…
Он покачал головой, не договорив.
Прежде чем Йохен успел произнести хоть слово, Хармсен поднял руку.
— Ни слова. И даже не вздумайте угощать меня идиотскими псевдо-сочувственными банальностями. Вы хотели узнать, какие ошибки я совершил, — вот и узнали. Возможно, с моей стороны было глупо вам это рассказывать, но теперь уже всё равно. И в любом случае я не желаю слышать от вас по этому поводу ни слова. Ни сейчас, ни потом. Ясно?
— Мне бесконечно жаль, что вам пришлось через это пройти.
Йохен проигнорировал запрет Хармсена. Он не мог иначе. Если я промолчу сейчас, то, скорее всего, уже никогда этого не скажу.
— Я не могу и не хочу даже представлять, насколько это было страшно. Но даже если вы сейчас ударите меня, я всё равно должен это сказать. Теперь я понимаю ваши мотивы куда лучше, чем раньше. Но это не даёт вам права заставлять невиновных расплачиваться за то, что вам причинил другой человек.
— У меня такое чувство, что Михаэль Альтмайер для вас — замена тому, кого вы тогда упустили. Вы не смотрите ни влево ни вправо, отметаете все остальные версии — лишь бы прижать Альтмайера. И, похоже, даже не допускаете мысли, что можете ошибаться, что Альтмайер может оказаться невиновным.
Они долго смотрели друг на друга не шевелясь.
Потом Хармсен резко отвернулся и открыл водительскую дверцу.
— Альтмайер не невиновен.
Йохен ещё некоторое время стоял на месте.
Ему нужно было хоть как-то упорядочить вопросы, вихрем носившиеся в голове. Почему никто из коллег во Фленсбурге не знал об этой трагедии? Почему Хармсен рассказал об этом именно ему — человеку, которого знал всего несколько дней? И если уж он доверил ему такую болезненную часть своего прошлого, почему всё равно умолчал о том последнем деле, которое с треском провалилось? Хотя Йохен спросил об этом прямо.
Он подошёл к машине и сел внутрь.
Когда Хармсен снова тронулся с места, Йохен понял: этот человек по-прежнему оставался для него загадкой.
ГЛАВА 38
Когда Юлия вернулась домой, в прихожей ее уже ждал Михаэль. Он шагнул ей навстречу, едва она переступила порог.
— Слава богу, ты пришла. Где ты так долго была? Я себе места не находил.
— Вот как? И с чего бы это? — холодно отозвалась она.
Ее до сих пор не отпускало раздражение после дурацкого разговора Михаэля с Андреасом — особенно теперь, после времени, проведенного с Дамеровым, который никогда не позволил бы себе говорить о женщине в таком тоне.
— Уже темнеет, а этот псих где-то рядом бродит и убивает женщин.
— И мужчин тоже, — заметила Юлия, переводя взгляд на Мартину, спускавшуюся по лестнице.
— Что? Так и не распаковалась или уже снова собралась?
Мартина метнула в нее недобрый взгляд и, не сказав ни слова, прошла на кухню.
— Вы и Мартину успели посвятить в свои фантазии насчет обмена партнерами, раз она даже говорить перестала?
Михаэль заметно смутился.
— Юлия, перестань. Все было не так. Ты ведь знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: такие разговоры совсем не в моем духе.
Она кивнула.
— Вот именно. Поэтому все это еще хуже.
