Не тратя времени на приветствия, Брет показал Фрэнку на диван. Фрэнк улыбнулся мне и сел. Мы оба привыкли к американскому стилю поведения Брета в офисе.
— Как я уже сказал, Бернард, ничего нового сейчас не будет, давайте повторим старое и отложим это дело в сторону, — начал Брет.
— Меня это устраивает, — согласился я.
Фрэнк достал из кармана трубку, покрутил ее в руках и шумно продул. Брет взглянул на него, и Фрэнк виновато улыбнулся.
— Очевидно, — и Брет посмотрел на меня, чтобы понаблюдать за моей реакцией, — до поездки в Восточный Берлин у тебя не было ни тени подозрения, что твоя жена работает на КГБ.
— Совершенно верно, — ответил я и взглянул на Фрэнка. Тот положил на колени желтый клеенчатый кисет и стал набивать трубку, не поднимая на нас головы.
— А если взять много-много лет назад? — спросил Брет.
— А много-много лет назад — тем более, — ответил я. — Она была моей женой, и я любил ее.
— Значит, никаких подозрений? Абсолютно никаких?
— Ее проверял наш департамент, проверяла наша собственная служба внутренней безопасности, и никто ничего не обнаружил. Ее же регулярно просвечивали…
— Так, есть укол, — объявил Брет.
Фрэнк Харрингтон кивнул неизвестно кому, но не улыбнулся.
— Если ты делаешь для себя пометки, — обратился я к Брету, — то пометь, что я проморгал ничуть не больше, чем вся служба.
Брет покачал головой.
— Не говори глупостей, Бернард. Она была твоей женой. Ты привел ее ко мне и попросил найти ей работу. Она была тебе женой двенадцать лет, она мать твоих детей. И ты не смог разглядеть ее. Как же ты можешь сравнивать свою ошибку с нашей?
— Но в конечном итоге это я ее разглядел, — подчеркнул я. — Если бы я не расколол ее, она все еще работала бы здесь и передавала в Москву ваши секреты.
— Наши секреты, — поправил меня Брет. — Давай все-таки говорить «наши» секреты — если ты тоже не собираешься оставить нас.
— Брет, ты оскорбляешь меня, — возмутился я.
— Ладно, беру свои слова назад, — сказал он, — я не хочу усложнять тебе жизнь, Бернард, честное слово, не хочу. — Во время разговора он перекладывал свои листки с записями. — И ты не слышал никаких телефонных разговоров, никакой корреспонденции не видел, которая могла бы иметь отношение к деятельности твоей жены и ее побегу?
— Ты думаешь, что я не сказал бы? Почитай мою объяснительную по этому поводу, там все написано.
— Это я знаю, Бернард. Но она предназначена для нашей службы внутренней безопасности, а мне нужно для бумаги в кадры. — Каждый год непосредственный начальник направляет на своих подчиненных характеристику в отдел кадров. И тот факт, что на этот раз сам Брет взялся писать на меня характеристику, явился лишним доказательством его практического интереса к отделу Дики Крайера.
— Для бумаги в кадры?
— Не думаешь ли ты, что мы можем пройти мимо факта бегства твоей жены? Я обязан написать о твоих… — он опустил глаза в бумаги, — суждениях, политических пристрастиях, способностях к анализу и прогнозу. В каждом годовом документе так или иначе затрагиваются и жены сотрудников, Бернард. Тут нет для тебя ничего нового, во всех британских государственных службах существует примерно одна и та же система.
Фрэнк к этому моменту кончил набивать трубку. Он привалился к спинке дивана и изрек:
— Служба блюдет свои интересы, Бернард, неужели тебе нужно объяснять это?
Он пока еще не зажег трубку, а только держал ее в зубах.
— Фрэнк, мне кажется, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я.
Фрэнк Харрингтон уже давно служил в ведомстве, так что это давало ему определенные привилегии. Вот и сейчас он вступил в разговор, не обращая внимания на Брета Ранселера, хотя Брет был старше его по должности.
— Я хотел бы объяснить тебе, что мы с Бретом стараемся, чтобы вся эта история закончилась для тебя по-хорошему, Бернард.
— Спасибо, Фрэнк, — без излишней теплоты поблагодарил я его.
— Но для этого вся эта история должна хорошо выглядеть и на бумаге, — объяснил Брет и встал, держа руки в карманах и позвякивая мелочью.
— А как это сейчас выглядит на бумаге? — захотел уточнить я. — До того как вы с Фрэнком начали прилагать все силы, чтобы вся эта история закончилась для меня по-хорошему? — пояснил я свою мысль.
Со страдальческим выражением лица Брет взглянул на Фрэнка. Это был один из любимых приемов Брета. Он и на меня посмотрит так же, если я буду и дальше спорить с начальством. Брет остановился у окна и, не поворачивая головы и глядя в парк, стал говорить:
— У нашего ведомства много врагов, Бернард. Это не только парламентские социалисты. В Вестминстере полно охочих до дешевой популярности, они с удовольствием ухватятся за что-нибудь этакое. Дадут интервью, выступят в вечерних новостях, состряпают несколько клипов. И на Уайтхолле немало таких, которым всегда приятно, когда нас начинают разглядывать под микроскопом.
— А что мы, собственно, хотим спрятать, Брет? — осведомился я.
Брет резко обернулся, лицо его было рассерженным.
— Ради Христа, Фрэнк, поговори с ним. — Брет прошел по кабинету, снял со спинки стула свой пиджак и повесил на руку. — Я на минутку выйду. Попробуй ты, может быть, у тебя получится втолковать что-нибудь этому человеку.
Фрэнк ничего не ответил. Он некоторое время продолжал после этого держать во рту незажженную трубку, потом вытащил ее и стал внимательно рассматривать табак в ней. Это продолжалось, пока Брет Ранселер находился в кабинете. И еще после его ухода он некоторое время помолчал, а потом заговорил:
— Мы уже давно знаем друг друга.
— Верно, — ответил я.
— Берлин сорок пятого. Ты только начинал ходить. Вы тогда жили на верхнем этаже в доме фрау Хенних. Твой отец был одним из первых офицеров, которые привезли свои семьи в оккупированную Германию. Меня это тронуло, Бернард. Столь многие из наших предпочитали жить вдали от семей. Они вели шикарную жизнь завоевателей. Большие квартиры, прислуга, выпивка, женщины — все было доступно за несколько сигарет или пакет с едой. Но твой отец оказался исключением, Бернард. Он хотел, чтобы ты и твоя мать были рядом с ним, он небо и ад перевернул, чтобы ему дали привезти тебя в Германию. Я очень полюбил твоего отца за это. И за это, и за многое другое.
— Фрэнк, что ты собираешься мне сказать?
— Этот случай с твоей женой был таким ударом. И для тебя, и для меня. Служба оказалась застигнутой врасплох, Бернард, и до сих пор никак не может отойти от потрясения.
— И при этом винит меня — ты это хочешь сказать?
— Никто тебя не винит. Как ты только что сказал Брету, это ты навел нас, так что тебя никто не обвиняет.
— Но. Когда же будет «но»?
Фрэнк повертел в руках трубку.
— Давай поговорим об этом малом — Штиннесе, — продолжал он. — Это Штиннес арестовал тебя в Восточном Берлине в то самое время, когда сбежала твоя жена?
— Да, — подтвердил я.
— И он же допрашивал тебя, да?
— Мы же об этом подробно говорили с тобой, Фрэнк, — напомнил я ему. — Это было мало похоже на допрос. Просто у него был приказ из Москвы потянуть время, пока не прибудет Фиона.
— Да, я помню, — сказал Фрэнк. — Я хочу подчеркнуть, что Штиннес является одним из руководителей берлинской точки КГБ.
— Это несомненно, — согласился я.
— Твоя жена работает теперь в этом же подразделении КГБ, так?
— В настоящее время считается, что она исполняет обязанности начальника этого подразделения.
— А Штиннес — наверняка один из ее первых помощников, как ты думаешь?
— Конечно.
— Значит, Штиннес — один из тех, кто осведомлен об истории ее бегства и ее нынешней работе. Может, он даже был связан с составлением ею отчета о проделанной работе.
— Фрэнк, что ты все ходишь кругами? Говори прямо, что ты хочешь сказать.
Фрэнк наставил на меня трубку и прикрыл один глаз, формулируя следующую фразу. Скорее всего этот прием был отработан им во времена Оксфорда.
