— Он в вашем распоряжении, — обратилась медсестра к тому, кто сидел сзади, но глаз с меня не спускала.
— Это я, дорогой, — обратился ко мне голос сзади. — Надеюсь, я тебя не напугала.
Оттенок насмешливости неизгладимо присутствовал в ее голосе. Не всякий услышал бы это, но я слишком хорошо знал свою жену, чтобы не уловить даже малейший намек на ее вечное самодовольство. Это действительно была моя жена. Я обмер. Я всегда гордился своей готовностью к любым неожиданностям — это должно быть неотъемлемой чертой хорошего разведчика, — но тут оказался в изумлении.
— Фиона, ты с ума сошла!
— Что приехала? На мой арест нет ордера. Я сменила внешность и имя… Нет-нет, только не оборачивайся, а то упадешь в обморок.
— Что это все значит?
Это они хорошо придумали — накрыть меня за рулем автомашины, когда я ограничен в действиях.
— Все дело в детях, дорогой. В Билли и Салли. Я приехала взглянуть на них. Стояла и ждала на дороге между домом твоей матери и школой. Они так мило смотрятся. Конечно, меня они не видели, мне же надо было опасаться ваших сторожевых псов… Одеты похоже: в ядовито-зеленый и желтый цвет, синтетические куртки. Наверняка это мой папочка подарил им. Только он отличается таким неуловимым инстинктом на дурные вещи, которые всегда нравятся детям.
— Ты видела отца?
Она засмеялась.
— Я же не на праздник приехала, дорогой Бернард. Даже если бы и так, то все равно я сомневаюсь, что посещение отца было бы включено в мой тур.
— Так что же все это означает, ты можешь сказать?
— Ты что такой хмурый? Мне надо было поговорить с тобой, а по телефону я звонить не хотела, боялась, что мой голос запишется на автоответчик. — Она сделала паузу, и я услышал, как глубоко и быстро она дышит. Так дышат, чтобы насытить кровь кислородом. У нее это был верный признак волнения или нервозности — или того и другого вместе. — Я не меньше тебя хочу, чтобы дети жили нормальной жизнью.
— И что ты предлагаешь?
— Я даю тебе годовую гарантию, что дети будут спокойно жить в Англии и с ними ничего не случится. Пусть они живут как все дети. Это так жутко видеть, как в школу их сопровождают двое охранников и как эти вооруженные люди болтаются возле дома круглые сутки. Разве это жизнь для детишек?
— На год? А что потом? — спросил я.
— Там увидим. Но год я тебе обещаю.
— И ты хочешь, чтобы я оставил их без охраны?
— Все равно контора скоро их снимет, сам прекрасно знаешь. А сам ты платить за такие вещи не в состоянии.
— Извернусь.
Я остановился у кругового разъезда, пропуская другие машины. Занятная получалась езда — без зеркала заднего вида.
— Да, что-то ты сделаешь, используя старых друзей. — В последнее слово она вложила всю свою неприязнь к ним. — Представляю, во что это выльется. Сидите вы за столом и медленно напиваетесь, и все это под разговор о том, что они со мной сделают, если я попытаюсь увести у тебя детей.
— И тебе ничего не нужно взамен?
— Я хотела бы, чтобы ты оставил в покое этого беднягу Эриха Штиннеса.
— Зачем нам твой Штиннес?
— Штиннес — мой старший помощник. Он нужен прежде всего мне. Тебе не удастся соблазнить Эриха своими предложениями о райской жизни, которая ждет его на Западе. Это очень преданный человек, он слишком серьезен, чтобы клюнуть на твои предложения. Но я знаю тебя и твою фирму и знаю, что вы готовы похитить его, если все остальное не удастся.
— И тебе это не нравится. — Мы подъехали к тоннелю. Мне подумалось, что внезапная темнота дает мне шанс обезвредить медсестру, прежде чем она успеет пустить в ход свой шприц. Но тут же передумал. — Ко второму?
— Да, Хитроу-2, — ответила Фиона. — Если ты будешь продолжать преследовать Эриха Штиннеса, то я посчитаю гарантии насчет детей недействительными. Будь умницей, Бернард. Я стараюсь сделать все, чтобы детям было как можно лучше. Ты думаешь, мне легко смириться с перспективой жить и не видеть их? Я делаю все, чтобы доказать тебе мою добрую волю. И не прошу от тебя ничего, кроме отказа от похищения моего старпома. Что, разве я требую слишком многого?
— Это не от меня зависит, Фиона.
— Я понимаю. Но ты можешь повлиять на них. Если ты действительно хочешь, чтобы они отказались от этого, они откажутся. Не делай Эриха частью своей личной вендетты против меня.
— Никакой вендеттой против тебя я не занимаюсь.
— Я поступила так, как считала должным, — заявила Фиона, и это было первым подобием оправдания, которое я когда-либо слышал от нее.
— Ты там командуешь подразделением КГБ, да?
В ее голосе я услышал удивление.
— Я стараюсь придать ему совершенно новые организационные формы. Там все так устарело, дорогой. Но скоро я доведу это дело до ума. Ты не хочешь пожелать мне успеха?
Я не ответил. Не попросила меня присоединиться к ней — и за то спасибо. Но не попытаться — это было на нее не похоже. Или она отдавала себе отчет в бесполезности такой попытки, или у нее имелись другие планы — скажем, украсть меня насовсем либо на время.
— Остановитесь за этим такси, — скомандовала медсестра. Она в первый раз заговорила после того, как Фиона села в машину. Я остановился.
— Эрих Штиннес добровольно не перейдет к вам, — сказала Фиона. — Скажи это своим.
— Это я им уже говорил, — ответил я.
— Ладно, не будем ссориться. Всего доброго, дорогой. Лучше не говори детям, что видел меня. Ты их этим только расстроишь. И на службе никому не рассказывай о нашей встрече.
— А то что?
— А то ты меня больше не увидишь. Будь умницей, дорогой.
— Всего хорошего, Фиона.
Я еще не мог до конца поверить в происшедшее. Думаю, весь расчет и строился на эффекте неожиданности. Задняя дверца громко захлопнулась, и она ушла. Я вспомнил, как она однажды так хлопнула дверцей, что у старого «форда» сломалась петля.
— Смотрите прямо, — приказала медсестра, бросив взгляд на часы. — Мы еще не закончили.
— Что, московским рейсом «Аэрофлота» или «Польскими авиалиниями» на Варшаву? Тот и другой идут через Берлин.
— Едем по дороге А-4, — снова приказала медсестра, — по шоссе не поедем, а то вдруг на обратном пути вас посетит какая-нибудь светлая мысль.
— Светлые мысли давно уже не посещали меня, — ответил я. — Спросите любого.
Глава 11
Этим утром Брет Ранселер посылал за мной человека, но меня не оказалось дома. Потом снова посылал — до тех пор, пока я сам не появился после поездки в аэропорт. Брет сидел в своем элегантно обставленном кабинете на верхнем этаже. На полу лежал серый ковер, работал Брет за столом, блестевшим стеклом и хромом, у стены стоял черный кожаный диван, который своей одноцветностью и строгостью как нельзя больше подходил этому человеку, сделанному из особо прочной стали.
Брет был американцем, лет пятидесяти пяти, его светлые волосы начали седеть, его улыбка могла размягчить любого. Поговаривали, что британское подданство он принял из-за того, что твердо решил пробиться в «сэры». О материальной стороне жизни ему наверняка не приходилось заботиться, потому что его семейству когда-то принадлежала пара небольших банков, которые потом вошли в крупный банковский комплекс, а тот — в еще более крупный, так что его акции стоили куда больше, чем того требовал его весьма британский образ жизни.
— Садись, Бернард. — Он всегда делал ударение на втором слоге моего имени. Если б не это, да еще тальк на подбородке, которым он пользовался после бритья, и никогда не снимаемый вузовский перстенек, можно было бы и не заметить, что он американец, потому что акцент у него остался незначительный, а одевался он в магазинах Сэвил Роу. — Припозднился ты, и крепко.
— Что да, то да, — согласился я.
— Снизошел бы, что ли, до объяснения?
— Сон приснился, Брет, будто работаю у человека, который не понимает, что такое время. Вот такой сон.
Брет читал какие-то бумаги на столе и не придал никакого значения моим словам. На Брете сейчас была белая накрахмаленная рубашка от Тернбола и Асера с большими манжетами, золотыми запонками и монограммой на кармане, серая шелковая бабочка и расстегнутый жилет. Пиджак был повешен на спинку стула, и так, словно Брет искал, куда бы его деть. Наконец он оторвался от своих очень важных бумаг и произнес:
