— Не больше, чем шотландцев или саударавийцев. Но я знаю одно: что сделают с евреями на этой неделе, со мной, очень может быть, сделают неделей позже. Во всяком случае, за дом я еще подержусь. По крайней мере пока.
— Но это же глупо, Бернард. В перспективе у тебя только твое жалованье. Ты не получишь денег, положенных на Фиону и на детей, нет у тебя и зарплаты Фионы.
— Эти деньги предназначены только для Фионы и только для детей, — нарочито подчеркнуто произнес я.
— Конечно-конечно, — согласился Дэвид. — Но факт остается фактом: в твоем хозяйстве стало куда меньше денег, и тебе будет нелегко содержать этот симпатичный домик в Уэст-Энде.
— Если я перееду в такую квартирку, то где же будут жить дети?
— К этому я и иду, Бернард. Дети — я думаю, ты со мной безоговорочно согласишься — это самое важное во всей этой трагической истории.
— Да, — подтвердил я.
Дэвид взглянул мне в глаза.
— Пожалуй, я и себе налью, — решил он и, встав с софы, подошел к шкафу и налил себе джина с тоником — с большим количеством тоника. — Дай заодно и за тобой поухаживаю. — Он взял у меня стакан и налил еще виски. Выпив джина, он принялся за дело с другого конца. — Я социалист, Бернард, ты знаешь, я никогда не делал из этого секрета. Мой отец вкалывал всю свою жизнь и умер у станка, на рабочем месте. Это такая вещь, о которой я никогда не забываю.
Я кивнул. Он мне уже говорил все это. Но я знал также, что станок для отца Дэвида был тем же самым, что и мольберт для самого Дэвида. Его отцу принадлежала половина фабрики, на которой работало пятьсот человек.
— Но я никогда не имел дела с коммунистами, Бернард. И когда я услышал, что Фиона все эти годы работала на русских, я сказал жене, что она нам больше не дочь. Так и сказал. Сказал, что она нам не дочь, и продолжаю говорить это. На следующее же утро я послал за своим адвокатом и оформил отказ от дочери. Об этом я написал ей. Полагаю, что адвокаты, которые ведают ее средствами, располагают каким-нибудь ее адресом…
При этих словах он поднял на меня глаза.
— Я лично не знаю, — ответил я на его вопросительный взгляд. — У меня с ними не было контактов. Могу сказать, что наша служба связывалась с ними, но я никакого адреса не знаю.
— Не знаю, дойдет до нее когда-нибудь мое письмо или нет. — Он подошел близко ко мне и добавил упавшим и хриплым от волнения голосом: — Мне лично, Бернард, все равно. После всего этого она мне не дочь.
— Мне кажется, вы хотели что-то сказать насчет детей, — подсказал я ему.
— Да, действительно. Фиона ушла навсегда, Бернард. Она никогда не вернется. Если ты держишься за дом в надежде, что она вернется, то выброси это из головы.
— Если она вернется, то ей придется отбыть большой срок в тюрьме, — напомнил я ему.
— Да, я думал об этом, — отозвался Дэвид. — Проклятье, это было бы верхом позора. Ее мать этого не выдержит, она умрет от стыда, Бернард. Слава Богу, эта история миновала газеты. Но после этих событий я перестал посещать свои клубы: а вдруг я встречусь там с человеком, которому все известно. Мои связи в обществе вынужденно сузились, мне их очень не хватает. С тех самых пор я не сыграл ни партии в гольф.
— Нельзя сказать, что и у меня после этого жизнь стала легче, — вставил я.
— На службе? Полагаю, они считают, что ты должен был разобраться в ней гораздо раньше, да?
— Да, именно так.
— Но ведь это твоя работа, ведь это ты разоблачил ее, разве не так?
Я не ответил.
— Бернард, ты не думай, я ничего против тебя за это не имею. Кто-нибудь все равно сделал бы это. Ты просто исполнил свой долг. — Он выпил немного джина и с трудом, даже мужественно, улыбнулся. Полагаю, он представлялся сейчас сам себе великодушным. — Но теперь нам приходится разбираться с тем, что она оставила после себя. Мы с женой не раз и подолгу обсуждали создавшуюся обстановку. — Он улыбнулся мне той улыбкой, какой хотят показать, как нелегко разговаривать с женщинами. — Мы хотели бы, чтобы дети жили с нами. Няня тоже жила бы у нас, так что известная преемственность сохранится. Я говорил со своим приятелем насчет школы. Билли ведь все равно в этом году переходить в другую школу…
— Дети останутся со мной, — заявил я.
— Я понимаю, Бернард, твои чувства, — продолжал он. — Но на практике это невозможно. Ты не сможешь успевать с выплатой вкладов по закладной, не успеешь за ростом процентов. Ну и чем ты будешь платить няне? А с другой стороны, как ты обойдешься без нее?
— В настоящее время дети у моей матери.
— Я знаю. Но она стара справляться с ними. И дом у нее очень маленький. И садик маленький.
— Вот не знал, что вы были там, — удивился я.
— Когда я услышал, что ты уехал в Мексику, я счел своим долгом навестить детей и убедиться, что у них все хорошо. Я привез им игрушек и дал твоей матери кое-какие деньги — на одежду им и прочее.
— Вот этого не надо было делать.
— Но это же мои внучата, — возразил Дэвид. — У деда с бабкой тоже есть права, знаешь ли.
Говорил он мягко, ему вовсе не хотелось ругаться со мной, он хотел спокойно добиться права попечительства над детьми.
— Дети будут жить со мной, — отрезал я.
— А представь себе, что Фиона пришлет сюда нескольких русских и они похитят детей.
— Сейчас их охраняют с оружием в руках двадцать четыре часа в сутки.
— И сколько это будет продолжаться? Не будут же их охранять вечно, правильно?
В этом он был прав. Охрану выставили только потому, что я уехал в Мексику. Как только я выйду на работу, начальство решит прекратить это дорогое удовольствие.
— Видно будет, — уклонился я от ответа.
— Мне не хотелось бы, чтобы на это дело проматывались деньги, положенные на детей. Мой адвокат опекает и интересы твоих детей, ты, возможно, упустил это из виду. Будь спокоен, я не допущу, чтобы эти деньги шли на оплату охранников или даже на зарплату няне. Это было бы несправедливо по отношению к детям, особенно если принять во внимание, что у нас есть возможность предоставить им более приличные условия жизни. Они могли бы жить за городом, среди лошадей и домашних животных, и при этом все их деньги остались бы при них.
Я не ответил. В каком-то роде он был прав. Жить в сельской местности — это куда лучше тех условий, которые могу предоставить им я. Но плохо то, что дети росли бы рядом с таким человеком, как Дэвид Кимбер-Хатчинсон, не сумевшим как следует воспитать свою дочь.
— Подумай об этом, — посоветовал он. — Не торопись говорить «нет». Мне не хотелось бы бороться за права попечительства над детьми в суде. Я и так плачу этим адвокатам большие деньги.
— Вы зря потратите деньги, — попытался я убедить его. — В таких обстоятельствах суд всегда будет на моей стороне.
— Зря ты так уверен, — возразил он. — За последние годы многое изменилось. Я советовался, и мне сказали, что у меня хорошие шансы на попечительство. Неприятность состоит в том — и тут я буду совершенно откровенен с тобой, — что мне не хочется платить большие деньги юристам за то, чтобы люди узнали, какой у меня плохой зять.
— Ну так и оставьте нас в покое, — спокойным тоном посоветовал я.
Опасения насчет подобного развития событий появились у меня в тот же момент, когда я увидел прислоненный к часам конверт.
— Только я не буду единственной проигравшей стороной, — уже с ехидством произнес он. — Подумай, как отнесутся в твоем департаменте к тому, что твое имя и имя моей дочери будут трепать по судам. На сей раз им не удастся помешать появлению этого дела в газетах, как это было после бегства Фионы.
Безусловно, он был прав. Его юридические советники не зря получали от него деньги. Мое ведомство постарается любыми путями помешать появлению дела в суде. Я не получу от них ни малейшей поддержки, если буду хвататься за своих детей. Напротив, они будут давить на меня, чтобы я согласился принять столь трогательную заботу моего тестя.
За окном лучи вечернего солнца золотили листву деревьев. Мне был виден выгон, где так любили проводить свои игры Билли и Салли. Нет, деньги — это не все, но таким людям, как он, действительно казалось, что они могут купить все.
