— Нет, не будет.
— Ладно, не беспокойся. Я поеду к Глорьетт и куплю там шикарный шоколадный торт с надписью «От любящего папы» и скажу им, что тебе очень жаль, что пришлось уехать и ты не смог встретить их.
— Спасибо, Тесса.
Я открыл ей дверь на улицу, но Тесса не торопилась уходить. Она повернулась ко мне и сказала:
— Той ночью мне приснилась Фиона, как будто она звонит мне, а я спрашиваю, не из России ли она звонит, а она отвечает, что не важно откуда. А тебе она когда-нибудь снится, Бернард?
— Нет, — отрезал я.
— Сон был как живой. Она сказала мне, чтобы я подъехала в аэропорт, только чтобы никому не говорила. И чтобы привезла кое-какие фото.
— Фото?
— Да, фотографии детей. Нелепость, конечно. Фиона наверняка взяла с собой фотографии детей, когда уходила. И вот в этом сне ей отчаянно хотелось получить фотографии детей. И она кричала в трубку так, как это было в детстве, когда она хотела добиться своего. Проснись, кричала. Настолько странный сон, он меня так расстроил. И твои фотографии ей тоже были нужны.
— Какие мои?
— Это же был сон, дорогой. Фотографии какие? Те, что она оставила у меня дома, когда заезжала пару месяцев назад. Она забыла их. Только что сделанные фото — для паспорта, я думаю. Плохие, темные фотографии. И, значит, фотопортреты детей. Чего только не увидишь во сне! Надо же, такие тривиальные вещи.
— А какой аэропорт?
— Ты о чем?
— Какой аэропорт был во сне? В какой аэропорт она просила тебя подъехать?
— А-а. Хитроу-2. Не принимай близко к сердцу, Бернард. Если б я знала, лучше б не говорила. Представь себе, на меня это тоже очень подействовало. Это было уже под утро, и как будто бы телефонистка спрашивает меня, не соглашусь ли я ответить на телефонный звонок из Босхэма с оплатой за мой счет. Я тебя спрашиваю, дорогой, из каких тайников моей черепной коробки выплыл этот Босхэм? Я ведь там никогда не была. — Тесса рассмеялась. — Джордж очень рассердился на меня, когда я разбудила его и рассказала об этом. А он говорит, что если бы телефон действительно звонил, он услышал бы. И тогда я поняла, что это действительно было во сне. Представь себе, часто бывает и так, что телефон звонит, а Джордж не слышит, особенно если он накануне погулял в своем клубе. В тот раз он вечером пришел здорово подшофе.
— Я на твоем месте постарался бы забыть об этом, — посоветовал я. — Мало ли что может присниться во сне, особенно после всех этих событий и переживаний?
Она кивнула, я пожал ей руку. Предательство сестры крепко на нее подействовало. Для нее — как и для меня — это было предательством личным, и этот факт потребовал от нее переоценки всех их отношений. Ей пришлось и на себя посмотреть совершенно иными глазами. Тесса взглянула на меня так, словно понимала, что творится в моей голове, и словно мы были повязаны общим секретом.
— Забудь об этом, — снова настойчиво посоветовал я.
Мне не хотелось, чтобы Тесса излишне волновалась и, применительно к практике, чтобы она не пыталась выяснить, действительно ли ей звонили из Босхэма. Если она так сделает, то у следствия возникнет множество вопросов к ней, а мне хотелось бы избежать этого. Я понял смысл действий Фионы. Если счет за разговор не будет выписан на дом в Бошеме, то ее сестра не окажется вовлеченной в следствие.
Я поцеловал Тессу и посоветовал ей следить за собой и своими действиями. Меня вовсе не обрадовало сообщение, что Фионе нужны мои фотокарточки на паспорт. Она явно не поставит их в изголовье кровати.
Я стоял и смотрел, как Тесса садится в свой серебристый «фольксваген», опускает стекло, чтобы послать мне воздушный поцелуй. На основании того, как она пару раз включала и выключала фары, потом сигнал поворота, как выбиралась со стоянки, я усомнился в правдивости ее слов насчет отсутствия алкогольного в бридж-клубе.
Когда я стал подниматься наверх, то вновь увидел распростертое тело Маккензи и обои, забрызганные его мозгами. Это было уже похоже на галлюцинацию. Даже когда я зажег свет в спальне, я увидел его на короткий миг так же явственно, как любой другой материальный предмет вокруг меня. Это было результатом и шока, и выпитого, и усталости, и волнения. Бедный парень, думал я, это ведь я послал его на смерть. Будь он опытным работником, я бы так не мучился сознанием собственной вины, но Маккензи только вырос из детского возраста, в наших шпионских играх он был совсем новичок. Я чувствовал себя очень виноватым. Чувство подавленности замедляло мою реакцию на окружающее. Я непроизвольно вздрогнул. Даже самому себе я боялся признаться, что здорово напуган. Образ Маккензи вдруг исчез, и я увидел самого себя. Чувство вины перерастало во мне в страх. Часто человек так сопротивляется чувству страха, что оно может проникнуть в него только в преображенном виде. И чувство вины — его излюбленная личина.
Глава 15
Было время, когда дом Лизл Хенних казался гигантским. В детстве мне каждая ступенька этой большой лестницы представлялась горой. Восхождение по этой горной гряде требовало от меня сверхъестественных усилий, и после покорения каждой из этих вершин мне была необходима кратковременная передышка. Теперь эту гряду с таким же превеликим трудом покоряла фрау Лизл Хенних. С лестницей она теперь справлялась, только если у нее наступал пик формы. Я смотрел, как она медленно переставляет ноги, направляясь в «салон» к своему огромному раззолоченному креслу-трону, заложенному бархатными подушечками — чтобы ей удобнее было сидеть, не подвергая нагрузке страдающие от артрита колени. Она была в весьма преклонном возрасте, но крашеные каштановые волосы, большие глаза и тонкие черты сморщенного лица затрудняли точное определение ее возраста.
— Бернд, — назвала она меня по имени, которым меня звали здесь со школьных лет. — Бернд, прислони мои палки к креслу, чтобы я сразу нашла их, когда понадобятся. Если б ты знал, как это плохо быть привязанным к ним. Без них я просто пленница этого проклятого кресла.
— Да они там и стоят, — сообщил я ей.
— Ну-ка, поцелуй меня. Поцелуй, — капризно приказала она. — Неужели ты забыл свою тетю Лизл? И как она качала тебя на руках, забыл?
Я поцеловал ее. Три дня я сидел уже в Берлине, ожидая возвращения Вернера из краткого «разведпоиска» в Восточный сектор, но каждый день Лизл встречала меня, будто после вековой разлуки.
— Хочу чаю, — тем же капризным тоном заявила она. — Отыщи эту несносную девицу Клару и скажи ей, чтобы принесла чаю. Можешь попросить и себе, если хочешь.
В ней всегда жила эта аристократическая манера капризно приказывать. Она осмотрелась вокруг себя, чтобы удостовериться, что каждая вещь находится на своем месте. Эту дубовую резную мебель ручной работы и люстру, спрятанные в сорок пятом году в угольный подвал, приобрела еще мать Лизл. Еще когда Лизл была ребенком, это помещение изобиловало кружевами и вышивкой, как это и подобает зале, в которой собирались дамы после обеда, теперь здесь находится стол регистрации отеля. В этом же «салоне» мать Лизл устраивала чаепития для знатных берлинских дам. В погожие летние дни широкие окна открывали настежь, а с балкона открывалось зрелище: гвардейцы-гренадеры кайзера Александра возвращаются в свой лагерь под музыку возглавляющего шествие военного оркестра.
А первой назвала это помещение «салоном» Лизл, она стала собирать здесь талантливых молодых архитекторов, художников, поэтов, писателей и некоторых нацистских политических деятелей. Не говоря о семи темнокожих велосипедистах, которые выступали во «Дворце спорта»: они пришли сюда однажды вечером вместе с танцовщицами, которые давали эротическое представление в одном из самых неприличных «танцбаров» Берлина. Потом они вместе носились по дому в поисках свободных спален. Многие по-прежнему присутствовали здесь — берлинские знаменитости того времени, получившего название «золотых двадцатых». Они толпились на стенах салона, улыбаясь и глядя с коричневых фотографий. На снимках можно было прочесть надписи, исполненные чувств, которые выражали характер того безумного десятилетия, предшествовавшего «Третьему рейху».
