Он поджал губы и закрыл глаза, точно вспоминая какие-то детали. Рассказывал он в манере, в какой ребенок читает наизусть трудное стихотворение: он его вызубрил, а не до конца понимает значение. У меня же его слова воскресили в памяти события семьдесят восьмого года. В одну из ночей я пересекал такую границу. Тот, что шел со мной, был убит. Бедный Макс, хороший был парень, мой друг. Их пограничники засекли Макса, и я подумал, что теперь нас накроют обоих. Но пограничники побоялись подходить к нам по минному ПОЛЮ. Макс достал пистолет и погасил выстрелом прожектор, но пограничники заметили место вспышки и обрушили на него огонь из всех стволов. Я выбрался из этой передряги невредимым, но испытал такое нервное потрясение, что меня сняли с «передовой» и усадили за кабинетную работу. Теперь, слушая этого парня, я вновь пережил ту ночь. Лицо у меня горело, ладони взмокли.
А пограничник продолжал:
— Потом там еще противотанковая полоса, с бетонными надолбами. Потом заграждение из колючей проволоки шириной в восемь метров. Потом самостреляющие устройства. Они стреляют маленькими металлическими кусочками в любого, кто проходит мимо. Потом там есть дорога для патрульных машин, которые то и дело ездят туда и сюда. А по обеим сторонам дороги — хорошо вспаханная полоса, которая оставляет следы любого, кто пересечет ее. И тогда ты попадаешь на последнюю полосу, называется «контрольная полоса». Там еще два забора, широкая полоса колючей проволоки, снова минное поле и вышки с пулеметами. Не знаю, зачем они держат на вышках и людей. Насколько я знаю, в нашем секторе никто не сумел преодолеть эту полосу в сто метров. — И парень грустно усмехнулся.
Я уже начал завтракать, и под его повествование намазывал маслом и поглощал булочку за булочкой. Похоже, это раздражало его. Когда рассказ закончился, я поднял на него глаза и кивнул.
— Потом, конечно, есть еще и река, — добавил оберштабмайстер.
— Для чего вы мне все это рассказываете? — поинтересовался я.
Я выпил кофе. Захотелось хватить чего-нибудь покрепче, но пришлось ограничиться кофе.
— Чтобы вы поняли, что ваш друг не придет, — заявил пограничник.
Он внимательно посмотрел на меня. Рука моя дрожала, и когда я подносил чашку с кофе ко рту, пролил немного кофе на скатерть.
— Какой друг? — Я попытался промокнуть пятно.
— Мы встречали таких, как вы, здесь и раньше, — ответил парень. — Я знаю, почему вы ждете здесь, в «Золотом медведе».
— Вы мне мешаете завтракать, — повысил я голос. — Если вы не оставите меня в покое, я пожалуюсь на вас в туристическое агентство.
— В следующий раз идите гулять в западном направлении, — посоветовал он. — Так будет лучше для вашего здоровья. Независимо от того, что вам прописал доктор, — добавил он и сам улыбнулся своей шутке.
Когда пограничник ушел, ко мне приблизился сын владельца.
— Скотина он, этот малый. Это ему надо быть бы «на той стороне».
По обеим сторонам этой границы они так и называли друг друга — «той стороной». Парень расстелил скатерть на соседнем столике и стал раскладывать приборы. Закончив, он спросил меня:
— Вы ждете кого-нибудь?
— Сам не знаю, — ответил я.
— Нагель. Его фамилия Нагель. Оберштабмайстер Нагель. Ему надо быть коммунистическим пограничником, хороший получился бы. Он каждый день болтает с коммунистами. Вы знаете об этом?
— Нет.
— Это мне другой пограничник сказал. У них есть телефонная связь с пограничниками на другой стороне. Считается, что она должна использоваться только в случаях инцидентов и несчастных случаев на реке, при наводнениях, лесных пожарах. Но они каждое утро проверяют ее и треплются. Не нравится мне это. Такая скотина, как этот Нагель, запросто может трепануть лишнего. А ваш друг не собирается переплывать реку?
— Если не рехнулся, то нет, — ответил я Конраду.
— Иногда по ночам мы слышим взрывы мин, — задумчиво произнес Конрад. — Зайца достаточно, чтобы мина взорвалась. Не хотите еще масла? Или кофе?
— Спасибо, Конрад, достаточно.
— Это близкий друг? Тот, кого вы ждете?
— В школе вместе учились, — ответил я.
Конрад перекрестился, очень быстро: видно было, что у него это вышло инстинктивно.
Несмотря на предупреждение оберштабмайстера Нагеля, утром я прогулялся вдоль реки. Я надел плащ и застегнулся на все пуговицы от непрерывного дождя. Местность тут равнинная, часть огромной европейской равнины, по которой прошел ледник. На запад — равнинная Голландия, на север — не менее равнинная Дания, на юг — поросшая вереском Люнебургская равнина. Что касается восточного направления, то можно дойти до Польши, и только там начнется умеренно холмистая местность. Если, конечно, не считать того факта, что на восток никто тебе не даст пройти.
Возле реки стоял столб с облупленной эмалированной табличкой: «Zonengrenze» [37]. Столб был старый, его следовало давно заменить. Советская зона оккупации с тех пор чудесным образом превратилась в Германскую Демократическую Республику. Но — как и Вернер — я продолжал называть ее «русской зоной», иначе язык не поворачивался. Пожалуй, нас тоже следовало бы давно заменить.
Я шел по траве, такой высокой, что мои брюки стали мокрыми по колено. Я понимал, что своими прогулками не приближаю встречу с Вернером, но сидеть без движения в «Золотом медведе» было выше моих сил. В этих местах Эльба очень широка и извилиста, как это бывает со всеми большими реками на равнине. Заливные болотистые луга по обоим берегам поросли ярко-зеленой высокой жесткой травой, обычной для таких влажных земель. Хотя тот берег реки был очищен от всякой мешающей обзору растительности, на этом вовсю росла ива и ольха — деревья, жадные до воды. С того берега вдруг донесся шум: загалдели и, громко хлопая крыльями, взмыли в воздух цапли. Кто-то, должно быть, спугнул их — скорее всего тамошний часовой. Птицы пролетели надо мной, лениво взмахивая крыльями. Ноги их тащились следом за ними по воздуху — как рука ребенка, опущенная в воду с борта плывущей лодки.
Повеял ветерок, но он не разогнал тумана от реки. Было утро, когда пограничники становятся настороженными, а отчаявшиеся люди — безрассудными. Рабочий люд на реке и рабочие суда занимались своим делом. Расплывчатые силуэты самоходных барж скользили по почти бесцветной реке, словно привидения. Они следовали извилистым фарватером, мотаясь между берегами — то ближе к западному, то к восточному. Стремление коммунистов провести границу по середине реки натыкалось на трудность, вызванную прохождением фарватера. Даже специальные плоскодонные восточногерманские патрульные катера не могли удерживаться на своей половине реки, как того хотели восточные руководители. Появлялись и западногерманские катера, мыкавшиеся вдоль бесконечного пустынного берега.
Я углядел еще одну цаплю, замершую на мелкой воде и выглядывающую добычу. Цапля стояла совершенно неподвижно, лишь иногда покачиваясь вместе с тростником и осокой под порывами ветра. «Царица болот» — вспомнил я слова из школьного учебника про эту птицу — терпеливо дожидалась, пока в радиусе действия ее копьеобразного клюва не появится рыбка. Иногда порывы ветра были достаточно сильными, чтобы приподнять занавес тумана. На другом берегу я внезапно увидел наблюдательную вышку. Блеснуло медью открытое окно вышки — с зеркальной внешней поверхностью, чтобы со стороны нельзя было разглядеть часового. С той же внезапностью занавес опустился и все исчезло — вышка, стекла, часовой.
Я подошел к запущенной пристани, которой уже давно не пользовались, и заметил шевеление на другом берегу. Четверо восточногерманских рабочих ремонтировали ограду. Болотистый берег плохо держал столбы, а тут еще продолжительный ливень, вот столбы и поплыли, наклонились. Рабочие занимались своим делом, а рядом стояли двое служащих из состава kazernierte Volkspolizei [38] с автоматами наизготове и напряженно вглядывались в туман, чтобы если стрелять, так не в «молоко». Эти «казарменные полицейские» считались более надежными, чем те, которые после службы расходились по домам, к женам и детям.
