Прошел караван барж, на сей раз чехословацких. Он направлялся туда, где река пересекает границу Чехословакии. На возвышении сидел бородач с собакой и пил из кружки. Собака залаяла на заросли на том берегу и побежала с лаем к корме, чтобы быть поближе к не понравившемуся ей объекту.
Когда я подошел поближе, то понял, что вызвало неудовольствие собаки. Оказывается, в зарослях засели три восточногерманских солдата в маскировочной форме и касках. Их называли Aufklaerer [39]. Это были специально подготовленные военнослужащие, которые патрулировали на пределе рубежей, а иногда и подальше. Они имели на вооружении кино- и фотокамеры — чтобы снимать капиталистов. Я махнул им рукой и повыше поднял воротник плаща, закрыв лицо.
Моя прогулка длилась пару часов. Я смотрел на Эльбу и думал о Штиннесе, Вернере, Фионе, не говоря уж о Джордже и Тессе. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел впереди стоящий «фольксваген-пассат». Был ли это оберштабмайстер Нагель или кто-нибудь из его коллег — я не стал выяснять, а развернулся и пошел через поле, где автомобилю не пройти, и направился в деревню.
Было обеденное время, когда я вернулся в «Золотой медведь». Я поменял промокшие брюки и ботинки, надел галстук. За протиранием очков от влаги я услышал стук в дверь.
— Герр Самсон? Это я, Конрад.
— Входи, Конрад.
— Отец спрашивает, будете ли вы обедать.
— У вас что сегодня — наплыв посетителей будет?
Конрад улыбнулся и потер подбородок. Думаю, небритое лицо чесалось.
— Папа любит знать заранее.
— Я буду Pinkel [40] с капустой, если это сегодня есть в меню.
— Это всегда есть в меню, папа очень любит. Тут есть один человек в нашей деревне, который делает сосиски Pinkel. Он еще делает Bingenwurst и Kochwurst. Pinkel — это люнебургские сосиски. Но люди специально приезжают сюда из Люнебурга, даже из Гамбурга, чтобы купить сосиски в нашей деревне. Моя мама сама готовит их с капустой. Папа говорит, что повар их делает не так. — Конрад получил мой заказ на обед, но уходить не торопился. Он смотрел на меня с выражением, в котором перемешались любопытство и растерянность. — Мне кажется, ваш друг едет, — наконец промолвил он.
В этот момент я прилаживал мокрые брюки над радиатором отопления.
— А на закуску — копченого угря, идет? Небольшую порцию, для затравки. А почему ты думаешь, что мой друг едет?
— Давайте мама погладит вам брюки, если хотите. — Я решил отдать. — Почему? Потому что был звонок из Шванхайде [41]. Сюда кто-то едет на такси.
— На такси?
— Это пропускной пункт на границе, — пояснил Конрад на тот случай, если я этого не знаю.
— Но мой друг не должен был звонить.
Конрад улыбнулся.
— В таких случаях звонят сами таксисты. Если они кого-то везут сюда и тот снимает здесь номер, то им причитается с моего папы.
Шванхайде — это дорожный пункт недалеко отсюда, там граница уходит на север и расстается с Эльбой. Конрад взял у меня брюки.
— Пожалуй, сделайте-ка мне двойную порцию Pinkel с капустой, — попросил я.
Вернер успел как раз к обеду. Зал был в самый раз для такой мокрой и прохладной погоды: потрескивающие в печи дрова, закопченный потолок, начищенные медные детали и красные клетчатые скатерти. В таких местах я чувствовал себя как дома, потому что тот же нехитрый интерьер встречал в сотне мест между Дублином и Варшавой, копии с этого интерьера не стеснялись сдирать и в Токио, и в Лос-Анджелесе. Этот интерьер пошел от какого-нибудь художника, штампующего птичек на рождественских открытках.
— Как прошло? — спросил я.
Вернер пожал плечами. Он ответит, когда сам надумает. Ему всегда вначале нужно было привести в порядок свои мысли. Вернер заказал себе большую кружку пильзеньского. Вернер никогда, казалось, не испытывал потребности выпить чего-нибудь крепкого, что бы с ним ни произошло. Нам уже принесли угря и черного хлеба, а он все еще не покончил со своим пивом.
— Проблемы были?
— Особых проблем не было, — ответил он. — Спасибо дождю.
— Это хорошо.
— Всю ночь лил, — сказал Вернер. — Часа в три я проехал Потсдам…
— Какого черта ты делал в Потсдаме, Вернер? Ничего себе крюк!
— Там дорогу ремонтировали, пришлось ехать в объезд. В Потсдаме так лило! Я там вообще ни души не видел на дороге, ни одной машины. Даже полицейских или военных машин не попалось. Пока не доехал до центра города. До Фридрих-Эбертштрассе. Ты знаешь Потсдам?
— Фридрих-Эбертштрассе знаю. По нашим разведданным — я их тебе показывал, — там с наступлением темноты устанавливают контрольный пункт, у Науенских ворот.
— Читаешь всякую чепуху, — с удовольствием подколол меня Вернер. — И время находишь.
— Ты ведь тоже, по-моему, читал.
— Читал. Но вспомнил об этом с запозданием. А в прошлую ночь там устроили проверочный пункт. По крайней мере, там стоял армейский грузовик, а в нем сидели два человека. Они курили, по огонькам сигарет я и обратил на них внимание.
— У тебя документы оказались в порядке? Как ты объяснил, что ты там делаешь? Все-таки это в стороне, не положено.
— Да, это Bezirk [42] Потсдам. Но я отговорился бы. Сказал бы, что знаки объезда не освещены. Думаю, не я один мог бы сбиться с дороги, пытаясь выбраться обратно на автобан. Но дождь так лил, что этим ребятам не захотелось мокнуть. Я притормозил, чуть ли не остановился, изображая из себя законопослушность. Водитель только приспустил стекло и махнул, чтобы я ехал.
— Раньше ведь так не было, правда, Вернер? В прежние времена там делали все по инструкции. Никаких отклонений, точно по инструкции. Даже в отелях отказывались принимать чаевые и подарки. Теперь все изменилось. Теперь никто не верит в социалистическую революцию, теперь они верят в западногерманскую марку.
— Это были, наверное, срочной службы, — предположил Вернер. — Восемнадцать месяцев — и домой, каждый день отсчитывают. Может быть, даже из Kampfgruppen [43].
— Нет, Kampfgruppen — это фанатики, — возразил я Вернеру. — Добровольцы, им ничего не платят. Они бы на тебя накинулись.
— Прошло то время, — пояснил мне Вернер. — Сейчас добровольцев не сыщешь. На заводах всеми способами стараются завлечь туда молодежь. Обещают за это сделать бригадиром, мастером. Нет, Kampfgruppen дышат на ладан.
— Это меня устраивает. Значит, теперь можно спокойно проехать через Потсдам с документами, где написано, что ты имеешь право пребывать только в непосредственной близости от Берлина?
— Это тебе все-таки не Восток! — ощетинился Вернер. Всякие нападки на Германию и на немцев Вернер воспринимал как выпады в свой адрес. Иногда я удивлялся, как это его патриотизм уживается с работой на британскую разведку. — Это есть везде — взятки, коррупция. Лет двадцать и больше, когда мы только начали заниматься этим делом, люди таскали секреты по политическим или патриотическим соображениям. Москва платила гроши, просто чтобы покрепче держать агента, они работали на нее почти даром. Сколько сейчас таких людей? Немного. Теперь обе стороны платят за шпионаж большие деньги. Половина таскающих нам секретные материалы с удовольствием продаст их тому, кто переплатит.
— Что ж, это и есть капитализм, Вернер, — сказал я, чтобы уколоть его.
— Не дай Бог быть таким, как ты, — вспылил Вернер. — Если б я верил в это, то ни за что не стал бы работать на Лондон.
— Тебе никогда не приходило в голову, что ты перегибаешь палку в этой работе? — спросил я его. — Денег тебе и без этого хватает, у тебя есть Зена. Какого черта тебе нужно было таскаться среди ночи по Потсдаму и окрестностям?
— Это дело мне нравится с детства. Мне это хорошо удается, ты согласен?
— Лучше, чем мне, — не это ли ты хочешь доказать, Вернер? — Вернер пожал плечами, словно такое и в голову не могло ему прийти. Я продолжал: — Может быть, ты хочешь доказать, что можешь делать мою работу, не пачкаясь в грязи, как это приходится делать мне?
