— Мехико так далеко от Лондона, — дополнил меня Вернер. — Меньше вероятность того, что Центр будет дышать тебе в спину. Я знаю, как ты любишь работать, Берни.
Я улыбнулся, но ничего не ответил. Вернер был прав: я хотел, чтобы Центр как можно меньше влезал в это дело. Я сейчас чувствовал себя как мышь в лабиринте: при каждом новом повороте передо мной оказывалась снова глухая стена. Иметь дело с КГБ нелегко, но теперь приходилось бороться еще и со своим Центром, а тут еще и Фиона назадавала загадок. И неизвестно еще, что меня ждет на выходе из лабиринта. Может быть, такая же западня, в которую я завел Маккензи?
— И все-таки я считаю, что мы должны были Фрэнку продать эти бумаги, — упорствовала Зена.
— Это могло бы оказаться опасным, — сказал Вернер. — И потом, дорогая Зена, мы ведь не можем быть абсолютно уверены, что Штиннес оставил эти бумаги ненарочно. Может, он специально положил их туда, чтобы ты нашла их. А если так, то мне очень не хотелось бы, чтобы эти документы попали к Фрэнку из твоих рук.
Зена улыбнулась. Она не верила, что Штиннес положил эти бумаги специально, чтобы провести ее. Зена вообще не могла поверить, что какой-то мужчина способен провести ее. Возможно, ложное чувство своей полной безопасности, порожденное жизнью с Вернером, усыпило ее.
Глава 18
Я знал Фрэнка Харрингтона всю жизнь. Всю жизнь не его, конечно, а мою. Так что, когда заехавший за мной к Лизл автомобиль повез меня не в здание СИС на Олимпийском стадионе, а домой к Фрэнку Харрингтону, я нисколько не удивился. Ибо, когда Фрэнк говорил «офис», он имел в виду стадион, построенный Гитлером к Играм 1936 года. Если же он говорил «мой офис», то подразумевал комнату в большом особняке недалеко от грюневальдского парка, которую он использовал в качестве кабинета. Этот особняк всегда был в распоряжении берлинского резидента, и Фрэнк занимал его на протяжении двух долгих сроков командировки. Дом был замечательный, его построил родственник банкира Бляйхродера, который в свое время предоставил Бисмарку необходимый кредит для ведения франкопрусской войны. Дом окружал большой сад, настолько густой, что в нем можно было представить, будто находишься далеко за городом.
В кабинет Фрэнка меня проводил Тэррент, крепкий пожилой мужчина, находившийся у него в услужении с войны. Фрэнк сидел за столом, на котором показушно лежали важные с виду бумаги. Он посмотрел на меня из-под бровей, как командир смотрит на проштрафившегося рекрута.
На Фрэнке была темно-серая тройка, накрахмаленная белая сорочка и туго завязанный галстук Итонского колледжа. Он не только своим поведением и внешностью поддерживал образ «армейского полковника», ему соответствовал и кабинет Фрэнка. Здесь стояла ротанговая мебель и обитая кожей скамья — такая старая, что местами кожа повытерлась до белизны, — военный походный сундук из камфарного дерева, а на нем красовалась старинная пишущая машинка, место которой было в музее. За спиной Фрэнка на стене висел «официальный» портрет королевы. Мне все это показалось декорациями для пьесы о последних днях британского господства в Индии. Впечатление, будто ты находишься в армейском бунгало в Индии, усиливалось тем, что дневной свет проникал в кабинет Фрэнка тонкими полосками, так как металлические жалюзи на окнах были опущены, чтобы противник не мог подслушивать разговоры посредством высокочувствительных микрофонов, воспринимающих вибрацию оконных стекол, полоски же щадящего берлинского солнца на ковре можно было вполне принять за безжалостное пенджабское.
— Господи, Бернард, — вместо приветствия обратился ко мне Фрэнк, — любишь ты иногда испытать мое терпение.
— Я, Фрэнк? Я не хотел, мне очень жаль.
— Какого дьявола ты делал в Люнебурге?
— Был на встрече.
— С агентом?
— Ты же знаешь, зачем спрашивать, Фрэнк?
— Сейчас в Лондоне большой переполох. Убили одного из ваших ребят.
— Кого?
— Маккензи, стажера. Он помогал тебе иногда, насколько я знаю.
— Я знал его.
— Что тебе известно о его смерти?
— Только то, что услышал только что от тебя.
— И ничего больше?
— Это официальное снятие сведений?
— Конечно нет, Бернард. Но если у тебя есть какая-то информация, то сейчас неподходящий момент скрывать ее.
— А если бы был подходящий, то ты сказал бы мне, Фрэнк?
— Я хочу помочь тебе, Бернард. Когда ты вернешься в Лондон, тебя ждет там более пристрастный разговор.
— И что же?
— Тебя не волнует смерть этого бедного парня?
— Волнует. И еще как. Что я должен делать, чтобы убедить тебя в этом?
— Не надо меня ни в чем убеждать, Бернард. Просто я все время болею за тебя. С тех пор как умер твой отец, я чувствую себя вторым отцом тебе. И я всегда надеялся, что ты придешь ко мне со своими бедами, как если бы пришел к родному отцу.
Неужели об этом Фрэнку так хотелось поговорить со мной? Я никак не мог решиться, но потом все-таки надумал слегка оглушить Фрэнка.
— А Генри Типтри — не из твоих людей, Фрэнк? — спросил я как бы между прочим.
— Типтри? Этот малый, который остановился у фрау Хенних?
Он машинально потрогал усы. Фрэнк был по существу единственным из моих знакомых, кто называл Лизл «фрау Хенних».
— Да, тот самый.
Вопрос для Фрэнка оказался неожиданным. Для того чтобы выиграть время, Фрэнк полез в ящик стола и достал оттуда пачку трубочного табака, стал медленно разрывать упаковку, понюхал, хорошо ли сохранился табак.
— Типтри что говорил о себе — чем он тут занимается?
— Чего только не говорил… Но я подумал, что он из службы внутренней безопасности.
Фрэнк несколько занервничал. Он набил трубку, сделав это весьма неряшливо и просыпав много табаку на всегда такой опрятный стол.
— Ты прав, Бернард. Рад, что ты просек его. Я хотел было намекнуть тебе, но из Лондона мне сообщили о нем только для моего сведения. ГД запретил говорить о нем кому бы то ни было, но теперь, когда ты сам догадался, я могу подтвердить это…
— Чего ему нужно, Фрэнк? Что у него за дела?
— Это молодой амбициозный дипломат, который хочет иметь кое-какой опыт в нашей с тобой области.
— А при чем тут служба внутренней безопасности?
— Это только на первый взгляд кажется странным. Просто таким людям отводят место именно там. Мы ведь с тобой не взяли бы его на оперативную работу, так, Бернард?
— И зачем эта служба прислала его сюда?
— Внутренняя безопасность никогда не говорит нам, простым смертным, что она делает и зачем, Бернард. Типтри, по-моему, считает, что все, что он мне говорит, подлежит доведению до твоего сведения.
— А почему это так важно?
— Скажу иначе. — Фрэнк через силу улыбнулся. — Все, что он говорит, подлежит доведению до всей берлинской резидентуры, до всех наших работников здесь.
— Этот сукин сын, он что — приставлен ко мне? — спросил я.
— Спокойно, Бернард. Никто не знает, что он здесь делает. Внутренняя безопасность живет по собственным законам, сам знаешь. Даже если он и сует нос в твои дела, удивляться нечему. Всех нас проверяют время от времени. А ты у нас…
— А у меня жена сбежала — ты это хотел сказать, Фрэнк?
— Я не это собирался сказать, но раз уж ты сам завел об этом, скажу, что это фактор, который служба внутренней безопасности обязана учитывать.
Я ничего на это не ответил. По крайней мере, мне удалось заставить Фрэнка перейти в оборону. Это лучше, чем подвергаться допросу насчет Маккензи. Теперь, когда он набил трубку, я дал ему не торопясь разжечь ее.
— Да, какое-то время ты будешь чувствовать затылком их дыхание, — наконец заговорил он. — Но это в конце концов пройдет. В нашей службе все-таки добрые нравы, Бернард, ты должен признать это. — Он сделал быструю затяжку. — Тебе известен хоть один случай, когда нашего сотрудника принесли бы в жертву?
— Не знаю ни одного, — ответил я, — по той причине, что такие дела держатся под большим секретом.
