— Ну да, надо было бы еще через «Таймс» оповещать. — Фрэнк с улыбкой постарался парировать мою реплику, но я остался равнодушен к его шутке.
Фрэнк накрыл трубку спичечным коробком, чтобы усилить тягу. То ли он трубку не умел разжечь как следует, то ли нарочно давал ей пригаснуть между затяжками, чтобы за раскуриванием придумать ответ на самые неприятные вопросы.
— По делу Штиннеса мне, возможно, не понадобится посторонняя помощь, Фрэнк, — проговорил я, тщательно подбирая слова. — Возможно, местом действия будет не Берлин, а может быть, и не Германия.
Фрэнк понял смысл сказанного: на ведомственном языке это означало, что его посылают к черту. Это был род официального уведомления, что в этой операции обойдутся без него и без его помощи.
— Что ж, это твое дело, парень, — только и сказал Фрэнк. — Как у тебя, кстати, оно двигается?
— А ты знаешь, что Лондон предложил Штиннесу кругленькую сумму?
Лишь глаза Фрэнка среагировали на мой вопрос. Он оторвал их от трубки и поднял на меня.
— Нет. По крайней мере официально.
— Но слышал?
— ГД говорил мне, что ему могут заплатить. Старик всегда говорит мне, если такое происходит «на моей территории». Так, в порядке любезности.
— У ГД, вижу, есть к этому делу личный интерес?
— Ты прав. — Фрэнк хитро улыбнулся. — Вот поэтому многие наши коллеги и проявляют к нему такое повышенное внимание.
— Включая тебя, да?
— Видишь ли, с сэром Генри Кливмором я пришел на службу. Мы вместе проходили подготовку — хотя он и постарше меня — и сделались близкими друзьями. Но сэр Генри — генеральный директор, а я, бедный, всего лишь резидент в Берлине. И он, Бернард, не забывает об этом. Я тоже наверняка не забуду. — На языке Фрэнка это означало, что я крайне неуважителен к вопросам субординации. — Да. Так что если у сэра Генри появляется личный интерес к определенной операции, то и у меня тоже. Сэр Генри не дурак.
— Последнее время он, по моим наблюдениям, в неважной форме.
— Заболел? — спросил Фрэнк с таким удивлением, словно слышит об этом в первый раз.
— Не то что заболел. Когда я был у него в последний раз, он как-то бессвязно говорил.
— Ты хочешь сказать, что старик non compos mentis?
— Он совсем не в себе. Ты и сам наверняка это заметил, когда виделся с ним.
— Да, эксцентричен, — осторожно высказался Фрэнк.
— Давай не будем играть в слова, Фрэнк. Ведь речь идет об одном из самых сильных и влиятельных людей в Британии.
— ГД умственно и физически в прекрасном состоянии. Мне не хотелось бы, чтобы ты разделял с другими точку зрения, отличную от этой, — витиевато выразился Фрэнк. — Он просто сейчас в стрессовой ситуации. Конечно, придет свое время, и он уйдет. Но всем нам крайне не хотелось бы, чтобы это было сделано в ответ на просьбу правительства.
— А что, разве правительство требует его головы?
— Просто в кабинете есть люди, которые хотят видеть в кресле ГД другого человека.
— Ты имеешь в виду какого-то конкретного человека?
— Если они получат возможность, то посадят туда политика, — излагал Фрэнк. — Вообще-то все послевоенные правительства вынашивали идею, чтобы нами руководил «надежный» человек. Не только социалисты, тори тоже имели в запасе своих кандидатов. Насколько я знаю, у либералов и социал-демократов также есть мыслишки на этот счет.
— А тебе понравилась бы эта работа?
— Мне?!
— Только не говори, что ты никогда об этом не думал.
— От берлинского резидента до ГД — это такая огромная дистанция.
— Всем известно, что ты приехал сюда навести порядок. Если бы ты сидел в Лондоне, то наверняка был бы замом у нашего старика.
— Возможно, — согласился Фрэнк.
— О таком варианте был разговор? — не отставал я.
— С разной степенью серьезности, — признался Фрэнк. — Но я настроился на отставку, Бернард. Не думаю, чтобы в мои годы я мог бы взвалить на себя ответственность управлять всей службой. Я сказал, что если старик действительно заболеет, то я могу побыть на капитанском мостике, пока не назначат постоянного человека. Это было бы вариантом спасения от прихода политического выдвиженца. Но заняться реорганизацией, которая необходима ведомству, я не смог бы.
— С этим делом мы здорово опоздали, — заметил я.
— Многие так считают, — согласился Фрэнк. — Но есть преобладающее мнение, что если выбирать из двух зол, то с пустым кабинетом ГД прожить можно, а без резидента в Берлине — нельзя.
— Кабинет ГД фактически пустует уже давно, — сказал я. — Потом, у ГД больная жена. У него же есть процветающий юридический бизнес. А так только время убиваем. Его присутствие теперь малозаметно.
— А какие слухи ходят насчет дальнейшего? — поинтересовался Фрэнк.
— Теперь, когда рухнула империя Брета Ранселера, он числится в претендентах.
Фрэнк извлек трубку изо рта и состроил гримасу.
— Брет никогда не станет ГД. Брет — американец. Это неприемлемо для правительства, для всей службы и для общественного мнения.
— Брет теперь британский подданный, уже несколько лет. По крайней мере, я так слышал.
— Бумага все стерпит. Но те люди, которые принимают решения, относятся к нему как к американцу. Он и есть американец и всегда будет им.
— Брету лучше этого не говорить.
— О, я не хочу сказать, что он не получит сэра. Теперь сэрами становятся актеры, комики и футболисты, почему бы не стать сэром и Брету? Ему этого так хочется. Он мечтает вернуться в свой городишко в Новой Англии [46] сэром Бретом Ранселером. А кому это надо, чтобы он ехал туда и хвастался, что он генеральный директор МИ-6 [47]? Да никто этого не допустит.
— Ты немного жесток в отношении Брета, — заметил я Фрэнку. — Он же пришел сюда не ради сэра.
Я спросил себя, не объясняется ли эта внезапная неприязнь Фрэнка к Брету тем, что тот стал одним из претендентов на место ГД. Я не верил в заверения Фрэнка, будто он отказывается от претензий на место ГД. Если ему представится шанс, он будет рвать и метать, чтобы заполучить это кресло.
Фрэнк глубоко вздохнул и заговорил:
— На этой работе друзей нет, Бернард. Берлинская резидентура — это место, куда ссылают людей, от которых хотят отделаться. Это Сибирь нашего ведомства. Они посылают сюда человека, чтобы тот сделал невозможное, да еще при неподходящем подборе работников и слабом финансировании. Ты тут прыгаешь выше головы, а Лондон кидается в тебя дерьмом. Насчет этого у комитета политического планирования и руководства европейскими делами существует полное взаимопонимание. И все это происходит из-за ошибки, которую когда-то допустили в этой резидентуре. Брет послал меня сюда, чтобы убрать меня со своей дороги, когда увидел, что я могу сесть на экономическое направление, которое он потом вобрал в свою империю.
— Теперь это в прошлом, Фрэнк. Что касается этого, то ты смеешься последним. Брет лишился всего, когда они напортачили с этим «Брамсом-Фрэнк». Теперь Брет старается потеснить Дики.
— Брета рано списывать. Генеральным он не станет, но он умеет нравиться, он очень умный и пользуется поддержкой многих влиятельных лиц. — Фрэнк встал из-за стола и пошел включить лампу над старинной пишущей машинкой. Стеклянный абажур бросал на сухощавое лицо Фрэнка мертвенно-зеленый свет. — Если ты завербуешь Штиннеса, то произойдет переоценка работы каждого за последние десять лет.
Фрэнк говорил сейчас весьма серьезным тоном, и я подумал, что сейчас он скажет мне, зачем все-таки ему понадобилось так срочно увидеть меня.
— Так ли уж? — не поверил я.
— Ты недооцениваешь этого факта, Бернард. Из Штиннеса будут тянуть жилы бесконечно. Из него вытащат сведения по любому делу, о котором он когда-либо слышал даже краем уха. Перечитают все наши бумаги, которые мы написали за последнее десятилетие.
— «Кротов» будут искать?
— Это удобный предлог. Но дело не в «кротах». С помощью Штиннеса постараются разобраться, насколько хорошо мы работали в течение этих десяти лет или около того. Руководство получит возможность оценить, хорошо ли мы были осведомлены о политических событиях, происходящих в других странах. Они перечитают наши бумаги и оценят их со всей той выгодой, которую дает ретроспектива. А потом мы получим школьный табель с отметками.
