— Не говори со мной так, Николь. Ты говоришь, что билета он не покупал и прибыл сюда не самолетом. Значит, никакие досмотры, таможни, службы иммиграции, безопасности он не проходил, когда вы обнаружили у него бумаги. Кто навел вас, чтобы вы обыскали его?
— Навел?
— Раз вы узнали обо всем этом печатном мусоре и о том, что он секретный, — значит, вас кто-то навел.
— Я терпеть не могу полицейских, Бернард. А ты? У них эта подозрительность в крови. Вне службы я никогда с ними не общаюсь.
— Та-ак, американский паспорт. Вы в посольство обращались?
— Нет еще, — ответил Николь. — А где этот Пауль живет?
— В Мексике. У него есть компании, зарегистрированные там. Думаю, из-за налогов. Он вам что-нибудь рассказывает?
— Он помог нам разобраться с некоторыми предварительными вопросами, — сообщил Николь.
— Passage à tabac, да?
Это был французский полицейский эвфемизм, который обозначал легкое первичное избиение неразговорчивого арестанта. Николь несколько смутился.
— Эти вещи у нас больше не практикуются. Пятьдесят лет как…
— Да я пошутил, — хотя вполне мог бы задрать рубашку и показать ему несколько шрамов, чтобы убедить его в противоположном. — Какая у вас официальная позиция? Вы сами будете заниматься с арестованным или хотите, чтобы я забрал его с собой?
— Я жду распоряжений на этот счет, — ответил Николь. — Но согласовано, что ты с ним поговоришь.
— Один?
Николь невесело улыбнулся.
— При условии, что ты не будешь бить его и валить все на наши примитивные полицейские методы. — Мое язвительное замечание не осталось незамеченным.
— Спасибо, — сказал я. — При случае отплачу тебе тем же.
— Так вот, это была наводка. Позвонили прямо в мой рабочий кабинет. Следовательно, человек, который имеет представление о работе Сюрте. Голос сказал, что в «Алиталиа» придет человек со шрамом на лице, слегка прихрамывающий. Говорил со звонившим один из моих сотрудников. Нет никаких шансов идентифицировать по голосу или выяснить, откуда был звонок, но ты можешь поговорить с этим сотрудником, если пожелаешь. Говорил мужчина, на прекрасном французском, с парижским, похоже, произношением.
— Спасибо, — поблагодарил я Николя. — Теперь ты сузил круг подозреваемых до восьми миллионов.
— Сейчас позову кого-нибудь, тебя проводят вниз.
Пауля Бидермана содержали в специально построенном блоке этажом ниже, в одной из камер этого блока. Стены его были сделаны из кирпича, а потолок усилен металлом. В 1973 году — к тому времени аэропорты стали центром притяжения для угонщиков самолетов, террористов, всякого рода недовольных, помешанных и уголовников — блок разросся по площади в три раза и был перепланирован на двадцать пять крошечных одиночек, восемь трехместных (современная пенология говорит, что четверо заключенных конфликтуют друг с другом, а двое уживаются слишком мирно) и четыре помещения для допроса заключенных с соблюдением мер безопасности. Тогда же соорудили и три камеры для женщин.
Пауля Бидермана держали не в камере, а в одном из помещений для допросов. Как водится, к этому помещению примыкала комната для наблюдения, небольшая, но могущая вместить двух-трех человек. Дверь в эту комнатушку была незаперта, и я, едва вступив в нее, сразу же увидел сквозь зеркальную — с той стороны — панель Пауля Бидермана. В комнате находилось полагающееся для такого места звукозаписывающее оборудование, которое давно, по моим наблюдениям, не использовалось.
В комнате Бидермана кровати не было, только стол и два стула. Ничего такого, что можно было бы разбить, согнуть и использовать в качестве оружия. Дверь ничем не походила на дверь в камерах: никаких железок, решеток, засовов, только надежный врезной замок. Посмотрев как следует на Бидермана, я открыл запертую дверь и вошел к нему.
— О, Бернд, рад тебя видеть. — Он засмеялся. Швы на его лице деформировались, и улыбка получилась такой широкой, что он стал похож на ненормального. — Господи, я так надеялся, что появишься именно ты. Мне сказали, что кто-то едет из Берлина. Я все объясню, Бернд. Все это — неимоверная ошибка. — Даже в состоянии стресса он поддерживал эту хрипловатость в голосе и сильный американский акцент.
— Успокойся, Пауль.
Я оглядел облицованные белой плиткой стены, но видимых признаков микрофонов не обнаружил. Раз комната для наблюдения не используется, то нас, возможно, и не подслушивают. В конце концов я решил не обращать на этот фактор внимания.
— Я сделал все, что ты мне говорил, Бернд. Все.
На нем были дорогие льняные брюки и коричневая рубашка с расстегнутым воротом. На один из стульев был небрежно брошен кашемировый пиджак.
— У тебя нет сигарет? — спросил он. — У меня отобрали даже сигареты, как это тебе нравится?
Я достал его пачку. Бидерман взял одну сигарету и положил пачку обратно на стол. Возникла молчаливая договоренность, что если он будет себя хорошо вести, то получит пачку в свое распоряжение. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.
— Так это ты вез всю эту секретную макулатуру, которую я видел этажом выше?
— Нет, — сказал Бидерман.
— Как это нет? Ты что, никогда не видел этих бумаг?
— Видел. И да и нет. Вез-то я. Но я не знаю… подводные лодки… — Он усмехнулся. — Ну ты подумай, что я понимаю в подводных лодках?
— Посиди, расслабься. Скажи мне точно: как попали к тебе эти бумаги?
Он выпустил облако дыма и поспешно рассеял его рукой, словно опасаясь, что сейчас войдет охранник и отберет сигареты.
— Я всегда путешествую налегке. Летел я в Рим, у меня там есть местечко для отдыха, это на Чильо — островок…
— Знаю я, где Чильо, — перебил я его. — Ты рассказывай про бумаги.
— Я путешествую налегке, потому что в аэропорту меня встречает автомобиль, а там у меня есть вся необходимая мне одежда.
— Ну и жизнь у тебя, Пауль. Вот это и зовут у вас там на Чильо la dolce vita?
Он сдержанно улыбнулся — все равно вышла гримаса.
— Ну и вот, я вожу с собой сумку, меня с ней пускают в салон.
— И одежда туда входит?
— Что туда войдет? Только бритвенные принадлежности да смена белья — на случай, если я задержусь где-то.
— Так как же насчет коричневого кожаного чемодана?
— Я заплатил за такси возле зала для прибывающих и прошел через главный вход. И только я оказался на подходе к окошку «Алиталиа», как влетает водитель такси, бежит за мной. Потом вручает мне кожаный чемодан и говорит, что я оставил его в машине. Я говорю ему, что это не мой, а он мне — что бросил машину в неположенном месте, ставит передо мной чемодан и убегает. Народу там было полно. Дай, думаю, отнесу его в полицию.
— И ты подумал, что это невинная ошибка? Что сказал таксист, когда всучил тебе чемодан?
— Он сказал: я водитель такси, вот вы чемодан оставили.
— Дай-ка подумать, Пауль. Надо это дело осмыслить.
— Он так и сказал. Сказал, что водитель, что я оставил чемодан. — Бидерман немного подождал, глядя на меня. — Какое это имеет значение, в конце концов?!
— Кажется, я все понял. Если бы я действительно был водителем такси и человек только что вышел из моей машины, я посчитал бы, что пассажир меня узнает, и не стал бы говорить ему, кто я такой. И не стал бы много говорить про чемодан, потому что считал бы, что пассажир сразу узнает свой чемодан. Я считал бы, что пассажир обрадованно бросится ко мне и станет благодарить. И я еще подождал бы, чтобы тот понял, что из его благодарности шубу не сошьешь. Правильно, Пауль?
— Да-а… Сейчас вижу, что вроде правильно. Но тогда это было так неожиданно, я растерялся.
— А ты уверен, что тот, кто принес тебе этот чемодан, был твоим водителем?
Пауль Бидерман замер. Потом затянулся и задумался.
— Господи, Бернд! На таксисте была кожаная куртка такого же цвета, как у меня. И рубашка темно-синяя, я заметил рукава, когда он вел.
— А тот, который всучил тебе чемодан?
— В рубашке с длинными рукавами. Я подумал, что просто мой водитель снял куртку. Но рубашка-то была белая! Господи, Бернд, ты гений. Значит, какой-то сукин сын специально всучил мне этот чемодан. Я пошел искать полицию, а меня арестовали.
